Enigmatic Night.
«And when I'm lying in silence in my bed,
You come crawling to my head
And I'm trying to fight back you
Come again, come again,
Come again and shine like a star.
You stole my heart
But I feel that I just have to fight»*
Сигма стоял, облокотившись об кухонный гарнитур. Будто поджидая кого-то и меж тем размышляя. Тусклый свет создавал таинственную атмосферу. А за окном уже давно село солнце. Даже после 4 пар в университете, парню что-то подсказывало — этот вечер не будет ужасным.
Сигма заметил темную фигуру в коридоре. Федор подошёл к нему, останавливаясь на расстоянии полуметра, смотря прямо в глаза и осознавая, что его здесь ждали. Он приблизился вплотную. Сигма усмехнулся в поцелуй, пока Достоевский хозяйничал на его губах. Федины руки плавно перешли на спину, и Сигма ощутил, как его несильно прижимают к столу. Он не возражал. Федор всегда был жадным и даже в какой-то мере бессовестным, но Сигма знал — Достоевский без его позволения даже шага близко не сделает.
Тонкая кисть переместилась на плечо, а после на голову, медленно начиная перебирать темные пряди волос. Федор вздохнул, углубляя поцелуй, хмурясь и ещё сильнее прижимая парня. Он ненавидел чужие прикосновения и вообще реагировал на них агрессивно, но Сигме позволял все. Даже больше, чем просто все. Парень перенял от него способность безошибочно находить слабые места. Прямо как сейчас. Достоевский таял, поддаваясь кисти, лежащей на его голове. Он обожал, когда Сигма гладил его именно в этом месте, именно таким образом. Когда не просто махнут рукой, растрепав все волосы, а вот так длительно, мягко, аккуратно, без резких движений.
Федор посмотрел в особенные яркие серые глаза, которые наблюдали за его реакцией с усмешкой. Достоевский ненавидел, когда его водят за нос и заставляют подчиняться, но Сигме было можно. Прямо так стоять, ухмыляться и нагло смотреть в глаза. Федя еще и бессовестным считался!
Он отстранился, давай Сигме заполнить лёгкие кислородом, а сам прильнул к шее. Не будет же Сигма один доставлять Достоевскому нотку удовольствия. Поцелуи на шеи не раз опьяняли парня, и Федор это прекрасно знал. Сигма сделал глубокий вдох, совершенно не скрывая, что ему нравится, но и не прекращая ухмыляться.
Вся картина как-то не складывалась. Казалось, Достоевский готов был впиваться в бледную, почти такую же, как у него самого, кожу, но он этого не делал, и на странность не особо хотел. Хотя пару меток иногда оставлял, из малой ревности. Она тоже проходила не по стандартной программе. Федор относился к типу людей, которые вместо разговоров или молчания будут делать все, чтобы стать лучше объекта ревности. Стоило Сигме засмотреться на другого человека, Достоевский либо сидел за книгами в поиске новых знаний, либо же записывался в спорт зал. Сигма, конечно, знал об этом, и порывался сказать, что он действительно смотрит на многих, но вот на Федора, «единственного и неповторимого», по-особому. С искренней любовью. Но Достоевский все равно продолжал совершенствоваться.
Оставив ещё один лёгкий поцелуй, он вернулся к губам и мельком заметил на лице парня улыбку. Сигма продолжал перебирать пряди, уделяя каждой особое внимание и определенное время. Его руки были прекрасны, такие же тоненькие, хрупкие, мягкие. Федор не раз замечал, как они похожи по внешности и характеру, но отличий тоже было не мало. Достоевского это мало волновало, он просто любил Сигму за все то, что было, и за все то, что ещё будет. Федя чуть отстранился, тихо шепча:
—Умоляю, не убирай руку.
Сигма выдал смешок, но руку не убрал, напротив, начал действовать второй. Федор тихо замычал в поцелуй, прикрывая глаза в наслаждение. Вроде бы Достоевский обнимал парня, но казалось, он все равно где-то далеко, не с ним. Федя так не хотел. Он боялся только одного, что Сигма вдруг бесследно исчезнет. Но нет, он был рядом, Федор ощущал его дыхание и взгляд на себе. Он отстранился после очередного мягкого поцелуя.
—Прямо читаю твои мысли.—ухмыльнувшись, медленно произнес Сигма.
—Ничего подобного, я не думаю ни о каких пошлостях!—возразил Достоевский, немного краснея.
—В твоих глазах, как раз так и написано.—парировал Сигма.
—Не правда.—немного обиженным голосом снова начал возражать Федор, чуть усмирив пыл.
—Уверен?—спросил парень, скрещивая руки на груди.
—Да.—тихо, совсем неуверенно ответил Достоевский, ещё больше заливаясь краской.
Сигма несколько секунд наблюдал за ним.
—Ну раз не хочешь.—театрально вздохнув, начал парень, подходя к плите.—То давай выпьем чай.
Брюнет догадывался, что в этой игре Сигма либо зацепит его за неприличными мыслями, либо наоборот за их отсутствием. Федор обратил на него взгляд, так и говоря «Ну, Сигма...» и понимая, что его обвели вокруг пальца. С одной стороны, Достоевскому было обидно, что его так мучают, а с другой, он почти никак не отреагировал. Но обида все же пересилила. Федя снова подошёл к парню, целуя в губы, ещё требовательнее, чем тогда, показывая, что хочет, здесь и сейчас. Сигма тихо засмеялся в поцелуй, и когда Достоевский все таки отстранился, негромко произнес:
—Да ладно-ладно, пошли.—парень взял Федора за руку, ведя в спальню.
Федя улыбнулся. Сигма быстрыми движениями стянул покрывало, а потом сдвинул одеяло и лег на простынь. Достоевский навис сверху, нетерпеливо примыкая к губам. Сигма снова усмехнулся.
За определенное время Достоевский изучил парня вдоль и поперек и знал, что Сигме мало физических действий, так что эмоциональная связь всегда оставалась в приоритете. Сигма хотел абсолютно во всех смыслах ощущать Федю рядом. Да и вообще, ему нравилось видеть Достоевского, как доминанта. Возможно, потому что Федор всегда находил в нему подход. Его игривый взгляд сводил с ума. Cигма никогда не отрицал, что ему нравятся его прикосновения, нравится, когда Федор подходит и обнимает сзади, когда тихо шепчет романтические фразы.
Но это не отменяло того варианта, что они менялись местами. И «замучить» Достоевского труда не составляло. Сигма всегда с интересом наблюдал, как тот смущённо отводил взгляд, краснел и почти не сопротивлялся его действиям. Он помнит, как Федя однажды, свернувшись в комок и прижав подушку к себе, тихо шептал: «Не думал, что будет так классно». Его выражение лица Сигма запомнил навсегда. Смущённый Достоевский — прекрасная картина. Но видел ее только Сигма. Не сказать, что он любил доминировать. Скорее ему просто нравилось наблюдать, как Федя краснеет и поддается его махинациям. Прямо как несколько минут назад на кухне.
Федор часто отрицал свои эмоции. Нет, он потом, конечно, признавал, что ему нравится все, что делает с ним Сигма, но далеко не сразу. Слабых мест было ничуть не меньше, чем у него. Достоевский радовался и возмущался этому одновременно. За все время, проведенное вместе с Сигмой, Федя заметил в себе не мало противоречий. Он не хотел как-то отрицать действия парня, это получалось само по себе, даже необдуманно. Сигма не обижался. А вообще он любил ловить Достоевского на его желаниях. Это превратилось в некую традицию.
Парень согнул колени, чувствуя, как Федор прижимал его к кровати, навалившись всем телом, так и норовя быстрее стянуть всю одежду. Но Достоевский любил растягивать удовольствие. Сигма решил не оставаться без дела, снова начиная гладить Федора по голове. Тут же послышалось, подавленное поцелуем мычание. Прикосновение вынудило Достоевского к развитию ситуации. Его руки навязчиво пробрались под футболку, приподнимая края и поглаживая грудь, живот и ребра. Сигма хихикнул. Федор мельком заглянул в глаза, намекая, что нефиг. И тебе и мне хорошо, значит никаких претензий.
На холодность и закрытость Сигма не злился, а относился с большим пониманием. Ну не может Достоевский по-другому, пока не захочет раскрыться сам. Федя любил Сигму за его понимание. Парень никогда не возражал, никогда не говорил «Может тебе измениться?». И Федор был благодарен за это всем сердцем. С Сигмой всегда было невообразимо легко. Он не был ревнивым, разве что чуть-чуть, не был таким закрытым.
Возможно, будь на месте Достоевского другой человек, то он бы повесился, ведь в голове Сигмы чего только нет. Вот вам Земля и вся Солнечная система. С виду большая и даже огромная, но если сравнивать с мировоззрением Сигмы, то можно засомневаться в утверждениях астрономов. Федор всегда понимал о чем говорил Сигма, и любил слушать его разные предположения и фантазии. Сигма всегда был мечтателем. Еще один момент, который Достоевский никогда не замечал: исключительно с ним Сигма был таким открытым. Никто другой не знает о его мыслях, и вообще о его любви постоянно о чем-то думать. А Достоевский знает. И далеко не только это.
Федор все таки стянули футболку с парня, а потом и с себя. Когда он снова прижался к телу, тепло ощущалось в два раза сильнее, и Сигма вздохнул, показывая насколько ему приятно.
Достоевский улыбнулся. Его прикосновения опьяняли, и Сигма просто не мог удерживать руки на голове. Он обнял парня за шею на столько сильно, насколько это было возможно. Федя же пересчитывал ребра, иногда спускаясь до талии, от чего Сигма тут же выгибался. От приятных ощущений или от щекотки, Достоевский не знал, но раз возражений не последовало, значит можно продолжить.
Федор никогда не путал и не переступал личные границы. Особенно, когда дело касалось Сигмы. Он никогда не заставлял насильно его что-то делать. Не сейчас, значит не сейчас. Хотя, Сигма редко отказывал ему в чем-либо. Достоевский помнил только один случай, когда Сигма попросил его подождать какое-то время. Это было в самом начале их любовного романа. И Федор терпеливо ждал, когда Сигма скажет «да» и сотрёт последние ограничения для Достоевского. А границы Федора исчезли, ещё когда он начал замечать, что он смотрит на Сигму иначе. Никак на остальных. Была стена и нет. Растаяла. Причем буквально.
Пока Сигма тяжело дышал, Достоевский принялся целовать тело, оставляя красные метки и иногда кусая кожу. Но опять же, очень аккуратно, чтобы Сигме не было больно. Поцелуи на животе и вовсе вынуждали парня ерзать. Федор будто специально щекотал его. Достоевский чуть ухмыльнулся, продолжая столь интересное занятие.
—Федя, ну все...—начал произносить Сигма, но Федя лишь в добавок начал щекотать бока, не дав договорить.
Парень начал изворачиваться сильнее, прикрывая лицо одной рукой, и хватаясь за простынь другой. Вообще, Достоевский любил так мучить Сигму, да и тому это занятие нравилось. Сигма пробовал провести такие же махинации над Федей, но тот не так сильно боялся щекотки и почти никак не отреагировал.
Федор все таки перестал, с улыбкой посмотрев в глаза Сигмы, который глубоко вдыхал воздух. Достоевский потянулся к штанам и стянул, когда Сигма кивнул взглядом. Несмотря на всю сущность Федора, с Сигмой он оставался всегда до безумия нежным. У него просто руки не поднимались причинить своему «чуду» хоть малейший дискомфорт, не то что боль. К тому же Достоевский знал, что Сигма по природе был в какой-то степени неженкой, да и его худой вид не позволит быть резким. В принципе, тоже самое можно сказать и по отношению к Феде. Сигма всегда был к нему аккуратным и мягким.
Достоевский стянул нижние белье. И парни сами не заметили, как щеки начали краснеть. Федор ловкими движениями достал необходимые вещи, и не торопясь принялся готовить Сигму к дальнейшему кайфу.
Сигма невнятно промычал, но Достоевский лишь прильнул к его губам вновь. Эффект поцелуя как всегда сработал прекрасно. Парень тут же расслабился, и с некой жадностью притянул Федю к себе, так и говоря: «Не позволю тебе отойти даже на сантиметр».
Читать мысли друг друга стало такой же привычкой. Сигма всегда знал, когда Достоевскому нужно было внимание, ровно также, как Федя знал, когда Сигме нужна поддержка. У них была своя особая связь. Они чувствовали друг друга даже на расстоянии, и могли мысленно друг друга поддерживать.
Достоевский лишь улыбнулся, показывая, что весь в расположении Сигмы. Не только он любил кусаться, Сигма тоже вошёл во вкус, но делал это чуть реже, чем Достоевский. Но сейчас он хотел зацеловать и покусать все плечи Федора. Парень не возражал, продолжая растягивать стенки и ждать, когда Сигма привыкнет. Времени много на это не ушло, и Достоевский отстранился, чтобы снять свою одежду. Вещи Сигмы остались лежать аккуратно сложенные на краю, а вот свои он раскидал куда попало. Феде было явно не до них.
Парни ещё сильнее покраснели, но решили не обращать огромного внимания, не первый и скорей всего не последний раз, такая реакция в полное нормальная. Федор снова принялся целовать губы, пока Сигма мычал, и цеплялся за шею и спину. Достоевский не торопился, снова прижавшись к худому телу.
Оба в какой-то степени устали, и сил ухмыляться друг над другом просто-напросто не было. Федор не скрывал своего желания, не скрывал вообще ничего. Именно когда дело доходило до этого, Достоевский был открытым, не стесняясь своих чувств и желаний. Федя целовал требовательно, постоянно прижимая парня к подушке, почти не отрываясь от него. Настолько желанно, настолько уверенно. Сигма отвечал с той же инициативой, крепко обнимая парня за шею. Ему нравилось видеть огонек в глазах Феди. Такая реакция всегда вызывала улыбку.
Оба не находили объяснения, как все ещё не задохнулись, находясь безумно близко друг к другу почти всеми частями тела. Сигма жмурился, когда Достоевский игриво прикасался к паху. Теперь растягивать процесс никто не хотел. Они просто наслаждались близостью. В этом нет ничего плохого, и переживать не приходилось. Через некоторое время Сигма начал ерзать, в предвкушении ожидая конца, и тихо постанывал, утыкаясь носом в плечо Федора. Достоевский сам сходил с ума, тяжело дыша. Мысли путались. Эйфория полностью окутала двух парней.
Феде иногда казалось, что он под наркотиками, но Сигма его успокаивал, говоря, что единственный наркотик, которые они оба принимают — это жизнь. Достоевский был согласен со словами парня, жизнь преподнесла им прекрасный подарок, сведя вместе. Любовь — единственное, что Федор абсолютно никогда не скрывал. Да, говорил о ней он редко, но всегда был готов, чтобы как-то показать свои чувства. Если Сигма захочет его обнять и услышать именно эти три слова, то Достоевский даже в публичном месте ответит на объятья и шепотом произнесет: «Я тебя люблю». Тихо, едва слышно, чтобы только Сигма услышал эту фразу, и никто больше. Федино сердце принадлежит только ему, следовательно, другим знать о его чувствах и не надо. О счастье следует молчать, и Достоевский это знает.
Сигма чуть сжался, чувствуя пик удовольствия и сильнее залился краской, выдохнув. Достоевский следом громко застонал, тут же пытаясь подавить звук. Он упал рядом с парнем, слушая сбившееся дыхание визави. Было тепло и даже жарко, Федя прижал парня к себе, стараясь сохранить тепло, как можно дольше. Через пару минут Сигма снова принялся гладить Достоевского по голове, слушая очень и очень тихое мурлыканье. Федя до ужаса был похож на кота, который так и ждёт, когда его приласкают. Когда руки устали, он чмокнул Федора в нос и обнял, прижимая к своей шее и ощущая, как его дыхание щекочет кожу.
Достоевский одной рукой подцепил одеяло и укрыл обоих, а потом положил кисть на спину, обнимая в ответ. Федя не знал, уснут ли они сейчас, ведь Сигма хотел попить чай. И действительно, через минут 10 полной тишины и тепла, он поднялся, одеваясь. Достоевский последовал примеру. И они направились на кухню. Сигма поставил чайник на плиту и зажег газ, пока Федор поправлял постель и выкидывал использованный презерватив. В ожидании, Федя обнял Сигму, желая, как можно больше пробыть рядом с ним. Сигма лишь улыбнулся, обнимая в ответ.
—Люблю тебя.—прошептал Федор на ухо.
—И я тебя.—ответил Сигма.
Чайник вскипел, и Сигма разлил кипяток по кружкам. Достоевский открыл новую пачку печенья. Он знал, как тот их любит. После чего достал свой любимый горький шоколад с полок. Федор вспомнил, как однажды Сигма предложил совместить их любимые сладости. Достоевский совершенно не понимал, каким магическим образом печенья получились вкусными с горьким шоколадом. Обычно в них клали молочные плитки, чтобы наоборот было слаще, а тут горькие, но при этом такие... волшебные. Федя списал все на способность Сигмы очаровывать его во всем, и прекрасные руки, которые могли сотворить много прекрасных вещей.
Сигма начал рассказывать, как провел день в университете, а Достоевский с интересом слушал, не сводя глаз с этого вечно веселого, вечно оптимистичного, вечно эмоционального, но такого прекрасного парня. Для Феди Сигма всегда был каким-то другим, особенным, сказочным, маленьким ребенком, от которого исходят длинные и яркие потоки чувств. Как же Федор был рад, что это чудо принадлежит только ему, хоть не всегда так считал, думая, что найдется другой человек, из-за которого Сигма забудет о нем. Парень заметил, как Федя постепенно начал засыпать, и они пошли обратно в комнату. Достоевский почти сразу уснул, а Сигма ещё некоторое время наблюдал за ним, слушая сопение, гладя по голове и крепко обнимая...