XXII
В квартире Юнги всегда было неуютно. Но теперь это место стало еще более некомфортным для Йа Ним: одежда и обувь у входа буквально валяются на полу, стоит чуть пройти в гостиную, как глаза сразу натыкаются на разваленные пирамиды из бумаг, распечаток и фотографий разного характера.
На кухне, где Мин учтиво предлагает своей гостье чашку кофе, по меньшей мере таких уже использованных и немытых кружек и чашек стоит с десяток. Она отказывается, опирается на столешницу, становясь напротив парня, чьи волосы будто превратились в выгоревший парик. Ким оглядывает парня с превеликим сожалением, с ног до головы, видит его тяжелое психологическое и физическое состояние: она более, чем уверена, что он плохо питается и слишком часто курит.
Собственно, что он и делает сейчас. У приоткрытого окна затягивается, слабо опираясь о подоконник боком. Он косится на туманный пейзаж за окном: оранжевое солнце скрывается за горизонтом, смог тянется по верхушкам низкорослых домов; а он наблюдает свысока, даже сейчас свысока. Когда, казалось бы, находится ниже некуда.
Йа Ним пришла к нему после того, как они об этом договорились в конце предыдущего дня. Руки Мина потряхивает то ли от никотина, то ли от невероятного гнетущего страха за свои действия.
Он уже выложил информацию в Сеть. За день многие известные и малоизвестные СМИ Кореи придали огласке подобного рода новости. Все доказательства он так же разместил, так что, когда ему звонили корреспонденты с разных каналов, он попросту не брал трубки, не желая давать лишних эмоциональных комментариев, когда заранее исчерпал их вопросы всеми предоставленными данными. Он заранее дал им ответы.
Несмотря на свой благородный поступок, раскрывающий всю деятельность мафиозной банды во главе президента Мина, он получил столько грязи по имейлу и другим социальным сетям, где подвергся своего рода осуждению за то, что "слил" собственного отца.
Люди — глупое стадо овец. Юнги давно уже это понял. И, как он сейчас понимает, никому не было нужно это разоблачение кроме него самого. Это было нужно только ему. Доказать самому себе, что не слабак, что ради правды, ради голой истины он готов вывернуть собственные карманы. Да что там карманы,—душу.
—Ты как?—спрашивает девушка, когда прекрасно знает ответ.
—Он успел позвонить мне перед тем, как его задержали,—все так же, не глядя в сторону собеседницы, отвечает он, делая последнюю затяжку и вышвыривая бычок в окно, предварительно затушив об жженый подоконник.
И с минуту Юнги молчит, вспоминая дрожащий голос разочарованного отца: "это все было ради тебя", "я бы никогда тебя не предал, как это сделал ты, сын", "ты ведь без меня не сможешь".
Именно в тот момент он перестал быть его сыном. Сыном, которого тот хотел. Сыном, которым никогда и не был.
Тот звонил ему, буквально сидя на сумках и готовясь к запланированному отъезду; звонил, когда слышно было, как к тому уже стучались в дверь уполномоченные на арест люди, люди, имеющие ордер на обыск, люди, что стоят повыше, чем люди самого президента Мина.
—Что он сказал?—прерывает его мыслительный процесс Ким, замечая, как тот утопает в собственных мыслях, уставляясь в одну точку.
—Что невероятно разочарован моим поступком,—наконец переводит он на неё свои мутные бледные глаза,—Будто это я торгую наркотиками,—болезненно хмыкает он, растягивая трескающиеся губы.
Она здесь не для того, чтобы ему сочувствовать. Но, несмотря на это, она кладет руку ему на плечо, несколько секунд молча удерживая её в одном положении.
—Ты поступил правильно,—почти шепчет Йа Ним, опуская руку и кивая парню, что ловит её взгляд и кивает в ответ.
Они молча приступают разгребать бардак в квартире Юнги, сортируя бумаги по датам сделок, раскладывая в ровные стопки, подписывая каждую из ник. Подобная работа нужна, для того чтобы Мин предоставил все это сворованные из кабинета отца улики в суде.
Йа Ним нужна ему для моральной поддержки, иначе он попросту развалится. Она вместе с ним все это начала, она вместе с ним и закончит. И хоть её фигура не столь важна для дела, она важна для Мина.
Она остается на ночь, потому что не хочет возвращаться домой, в общежитие, где Ниён наконец пытается строить свою личную жизнь. Ночует в соседней комнате. В единственной чистой комнате во всей захламленной квартире парня.
Ким знает, что Юнги не уснет. Не уснет, потому что завтра уже первое слушание по делу "Мятного мафиози". Столь громкое преступление, масштабы которого затрагивают целые корпорации и компании главной тройки Кореи, развилось очень быстро. Люди с нетерпением ждут трансляции из зала суда в прямом эфире федеральных каналов.
Он предугадал лишь наличие пары свидетелей, один из которых буквально на его стороне из-за невозможности принять иную позицию — Пак Чимин, а второй — глава "KT group", президент Ким, который, по всей видимости, настолько усердно заучивает свои показания для суда, что ему даже некогда думать о сбежавшем сыне.
Кто еще будет предоставлен в качестве свидетелей, Мин не знает. И именно это его и пугает. Эта неподконтрольность ситуации, неопределенность, полная от него независимость.
Йа Ним вздрагивает и просыпается от хлопка входной двери: Юнги ушел на первое слушание по делу. Он так и не спал, она слышала, как он всё что-то строчил по клавиатуре уставшего ноутбука.
По холодному полу ступает босыми ногами, заходит в просторную гостиную и берет одну из десятка грязных кружек на столике, в которую наливает сваренный парнем кофе; включает телевизор, где на главном федеральном канале уже во всю говорят о предстоящем публичном слушании.
Куча репортеров у здания суда практически сжимает своей толпой проходящих туда людей, среди которых: глава компании Ким в дорогом классическом костюме под цвет темных мешков под глазами, за ним идет его старший сын, наследник всех активов, который очень сильно похож на отца и мало смахивает на своего младшего брата Тэхена; представители разных каналов пытаются к ним протиснуться через стену охраны, тычут в лица микрофонами, вскрикивают разные вопросы, будто те на них действительно ответят.
Следующими к зданию суда подъезжают на своих дорогих автомобилях с личными водителями другие представители компаний «большой тройки». После привозят и самого подсудимого — президента Мина, который пытается скрыть свой испуг за белоснежной улыбкой виниров и вальяжной походкой. Он поднимается в здание суда, помахивая ладонью репортерам и игнорируя их провокационные вопросы; слишком наигранная уверенность, из-за которой девушка, стоящая напротив телевизора, в момент ощутила, как увеличилась вероятность проиграть это дело в суде.
Представителем Мина выступает один из лучших адвокатов Кореи, который статно проходит мимо камер, рукой отбивая от лица лезущие микрофоны.
За спиной говорящей журналистки, комментирующей события, появляется новый автомобиль, вкруг которого тут же выстраивается охрана, открывая дверь выходящему. Он вышагивает, будто на красную дорожку для дефиле, показывается его черная лоснящаяся макушка, солнечные очки с плотными стеклами закрывают половину лица, и лишь пухлые искусанные губы выдают собой Чимина.
Он без лишних эмоций и комментариев преодолевает путь до главного входа, за ним следует нанятый Юнги адвокат, выглядящий внушительно и солидно, когда седина придает статности и будто набивает ему цену.
Позже на экране телевизора показывается и знакомая иномарка Мина. Он быстро выходит из машины, натянув черную маску на пол лица. Глаза припухшие, кажутся еще уже обычного. Цвет лица нездоровый, желтоватый, и синие круги под глазами.
Почти проталкиваясь через репортеров, стеной выстроившихся перед ним и сующих свои микрофоны на палках, он залетает в здание суда, громким хлопком оповещая о своем прибытии.
Дальше новостной канал переходит к другому своему корреспонденту, который находится уже непосредственно в здании суда, среди присутствующих.
Обстановка тяжелая: сквозь экран можно ощутить неприятный спертый воздух. Юнги расположен за столом обвинителя, рядом с прокурором, в сторону обвиняемого даже не смотрит, потому что чувствует, как тот прожигает в нем дыру и только и ждет, чтобы тот поймал его взгляд.
И Йа Ним готова поклясться, буквально вся страна лицезреет, как на глазах распадается семья. Или её фикция. И никто никогда не узнает, что царило в их доме, почему каждый нуждался в каждом, почему оба отказались друг от друга.
Она не может продолжать наблюдать подобную душераздирающую картину: выключает телевизор еще до начала слушания. Колкие, мерзкие и поверхностные комментарии ведущих новостей и их корреспондентов невероятно раздражают; как бы эту историю не пытались раскрыть — она будет раскрыта неправильно.
Ей жалко Юнги. Искренне его жалко. Жалко, что только таким способом он смог добиться внимания отца, признания в его глазах, как журналиста. Жалко, что тот не умеет выражать чувства, потому что привык притворяться настолько, что реальная жизнь и эмоции ему просто чужды и непостижимы.
Он не знает, что такое любовь.
Но не Ким судить о любви. Её любовь любовью не являлась. Она это знает, и Чон это тоже знает. Теперь знает.
Девушка собирается и покидает чужую квартиру, в последний раз оглядывая этот фиктивный бардак и вдыхая запах сваренного Мином кофе. Она не будет по этому скучать. Она вычеркнет это из памяти.
В общежитие приезжает к вечеру, предварительно прогулявшись по Сеулу, не желая мешать подруге с Тэхёном. Городские улочки ей не кажутся любимыми, она не испытывает ностальгии по былым временам. Потому что хороших времен здесь не было. Здесь был только Чонгук. И он здесь и останется.
А она нет.
Она всё для себя уже решила. Проводила Юнги в последний путь, не прощаясь. Поделилась с Ниён своими планами, которые та восприняла вполне серьезно и с долей грусти в понимающих глазах.
Йа Ним надоело быть в этом городе, грязном и пропитанном коррупцией. Ей надоело ничего не испытывать, блуждая каждодневно в одинаковой одежде по одинаковым дорогам, где вечно одинаково мокрый асфальт и вечно одно и то же время года; и надоело вдруг разом испытывать слишком многое, рядом с Чонгуком.
Смешивать все эмоции и ощущения воедино, не ощущая границ между "любовь" и "ненависть". С ним всё вообще теряет свои логические установки, с ним нельзя находиться долго, иначе будешь поглощена и останешься дольше. Стоять на одном месте.
Кан не хочет отпускать подругу, не хочет помогать ей собирать вещи, не хочет понимать, что в родном Пусане она была другой. То, что сделал с ней этот город, этот университет, этот Чон и Мин, — останется здесь.
Она не сломана, нет. Она прозрела. Она собрала все документы и отправилась прямиком в кабинет директора Чхве, всё тот же неуютный темный кабинет, села на тот же неудобный низкий стул, вытащила из подставки золоченую гелевую ручку, выудив из рюкзака распечатанное заявление об отчислении по собственному желанию.
Мужчина удивленно поднял свои темные брови, чуть склонившись вперед.
—Так отчаянно боролась за возможность остаться, чтобы уйти?—хмыкает директор, оголяя белую полосу зубов,—В чём же причина, Ким Йа Ним?—он складывает руки в замок, укладывая на бумаги, предоставленные ему для подписи, будто игнорируя их.
—Я не думаю, директор Чхве, что вам важны разбирательства,—сдержанно улыбается студентка, темными глазами своими выказывая обиду в секундном проблеске,—Поступите, пожалуйста, как вы всегда поступаете: поставьте подпись и печать,—кивает она на листок, побудительно.
Он опешивает, откидываясь на спинку скрипучего черного кожаного кресла.
—Ты не выполнила норму испытательного срока, у меня не стоит отметок на последний месяц,—достает он из ящика журнал, заумно что-то в нём листая,—Ты же не хочешь остаться в должниках у университета?—правая бровь скользит вверх.
Ким ёрзает на стуле, пытаясь подобрать правильные слова, чтобы не опуститься до уровня обыкновенных оскорблений в сторону ненавистного мужчины напротив.
—А это вы спросите у моего надзирателя,—уверенно кивает девушка,—Он, видимо, забыл проставить мне дни моей отработки из-за своей плотной занятости,—взгляд не отводит от тусклых глаз директора, что слабо может сдерживать свою пассивную агрессию,—Уверена, он вам всё объяснит.
Чхве тяжело вздыхает, отводя глаза: нехотя протягивает руку к документу, чиркая за секунду свою незамысловатую роспись и шумно ставя штамп университетской печати.
—Приятно было иметь с вами дело, мистер Чхве,—поднимается со стула Ким, слабо кивая головой на прощание и еле сдерживая улыбку человека, наконец освободившегося от оков тяготивших его событий, — А, и еще,—она оборачивается, глядя на настороженного мужчину через плечо,—Я знаю, что это вы попросили Чонгука выкрасть ответы,—улыбается она, а глаза Чхве расширяются, и он уже готов возразить,—Так вы набираете себе бесплатную рабочую силу, обвиняя других в проступках, которые нужно отработать. Кладете деньги в свой карман, не желая тратиться на такие легко заменимые вакансии.
Из кабинета она выходит налегке, почти летящей походкой проходится по корпусу, оглядывая ненавистные стены, стенд с объявлениями, где уже висят новые списки студентов-неудачников, нарушивших строгие правила ВУЗа.
Этот бетонный пол в последний раз издает свои раздражающие звуки под её ногами, эта дверь в последний раз скрипуче поддается толчку от девичей руки. Эти деревья, простирающиеся на аллее между корпусов, в последний раз роняют свои желто-красные листья перед глазами Йа Ним. Всё в последний раз.
Чарующий невероятный момент, момент осознания, что это конец, что для неё этот учебный год завершен. Кража тестов, обвинения, всеобщее осуждение, изнуряющие отработки, некомпетентные преподаватели и еще более невоспитанные студенты — всё это уже в прошлом.
Так же, как и выяснения отношений с Су Рим, притворство с Юнги и недолюбовь с Чонгуком.
Девушка дышит грудью спокойно и свободно, впервые за долгое время не думая об окружающих её проблемах и людях, эти проблемы приносящих.
Выдыхая теплый пар на улице у входа в общежитие, она наслаждается видом горящих фонарей и окон домов, которые именно сейчас кажутся ей красивыми. На телефон приходят уведомления от подруги, что делится новостями об удачном первом слушании по делу "мятной мафии", где всё прошло в пользу младшего Мина, а Пака освободили от ответственности вовсе, признав не как соучастника, а как пострадавшего.
Груз с плеч.
Фоновый шум, состоящий из разговоров прохожих и гула машин, разбавляется более четким звуком приближения шагов. Девушка ощущает, как рядом молча становится фигура, глубоко вздыхает.
—Привет,—будто невзначай спрашивает Чонгук, глядя на те же виды желтых фонарей, что и Ким.
—Привет,—так же отвечает она, не поворачиваясь на парня.
—Что ты здесь делаешь?—интересуется он, выдыхая теплый пар изо рта.
—Возвращаюсь домой после прогулки. А ты?—странный диалог, до этого никогда не происходивший между ними, вдруг звучит, как что-то очень обыденное и постоянное.
—Знаешь,—запускает он руки в карманы, игнорируя ее вопрос, когда понимает, что подобный формат общения приведет его мысль в тупик,—Я подумал,—он проворачивается к ней в полный оборот, глядя на ее профиль, все так же статично уставленный в сторону от него,—Мы же можем продолжать общаться,—он делает паузу, поджимая губы, когда Йа Ним все же решается перевести на него взгляд,—Как друзья.
Как странно слышать от него подобное, видеть, как он боится услышать её ответ. Все никак не примет грустной правды, все никак не успокоится.
Он не будет ей признаваться, что и весь вчерашний день он искал ее глазами в толпе студентов, и даже поднимался в каморку Мина, где подозревал, что она может быть. Эти тонкости и нюансы сделают его уязвимым в ее глазах, слабым, зависимым. Каким он, может быть, и является.
Ей не нравится думать, что он так отчаянно цепляется за неё лишь потому, что она его отвергла, что до неё так никто не делал. Может, для него это показатель индивидуальности, может, он травмирован и пытается привлечь внимание, чтобы доказать, что он его достоин. Но Йа Ним опасается того, что, как только станет ему доступной, перестанет быть для него особенной, запоминающейся.
А она хочет запомниться.
—"Как друзья" это как?—наивно уточняет она, когда парень не был готов к подобным уточнениям,—Как ты себе это представляешь?—она поднимает глаза в небо, между расходящимися тучами можно заметить редкие звезды.
Чон молчит. Не продумал он этот момент. Он вообще ничего не продумал, когда увидел её на пороге общежития одну и поспешил подойти, пока она снова не исчезла. Она постоянно выскальзывает из его рук, постоянно отталкивается. Оно и понятно. Ведь она разглядела в нем все его недостатки, перерыла ящик с подноготной и захлопнула, не решаясь разбирать.
—Ты правда хочешь притворяться, будто между нами ничего не было?—не сдержался, опять сорвался на некомфортную для обоих тему,—Проходить мимо каждый день и игнорировать друг друга?—он сводит брови друг к другу, но не злостно, а, скорее, жалостливо.
—Нет, Чонгук,—отрицательно мотает та головой, отрываясь от разглядывания звезд,—Это ты хочешь притворяться, что ничего этого не было,—переводит она стрелки на парня, что недоумевающе отшагивает,—Притворяться друзьями и продолжать этот фарс,—чуть повышает она голос, тут же затухая,—Так не выйдет. Перестань.
Чон топчется на месте, вздыхает, не хочет спорить. Сам не понимает, зачем ему все это, зачем так все усложняет. Действительно, куда проще разойтись.
—Как скажешь,—тихо говорит он, бросая прощальный взгляд на вид ссохшихся деревьев,—В любом случае, завтра увидимся,—пожимает широкими плечами шатен и кивает девушке, приглашая вместе зайти в холл общежития.
Там, расходясь на разные лестничные площадки, они прощаются.
—До завтра,—глядя вслед женской фигуры, поднимающейся по лестнице, говорит Чон, когда нутром своим чувствует что-то непонятное, неопознанное им самим; липкое неприятное ощущение того, что этот момент нужно запомнить, будто он уже не повторится.
—До завтра,—отвечает она, зная, что никакого «завтра» не будет.
Возможно, эта ложь будет в отместку, возможно, эта ложь будет во благо.
Она печальными глазами боится на него смотреть, не желая проронить и слезинки, прекрасно понимая, что видит его в последний раз. Ускоряет шаг и быстрее скрывается в лестничном пролете.
Она трус. Не скажет ему лично, что уезжает. Не скажет и в сообщениях. Не передаст через кого-то. Нет, она молча уедет. Некрасиво, неприятно. Не сможет себя переломить, пересилить; устала уже пересиливать себя ради него. Пора уже сломаться ради себя.
Чон недолго стоит все в том же смежном холле, продолжая настойчиво слушать звук отдаляющихся шагов, пока точно не убедится, что она не вернется.
А она не вернется. Потому что уже утром садится в поезд до Пусана, с грустной улыбкой на лице махая ладонью в запотевшее стекло, сквозь которое видит такую же печальную улыбку подруги. Они обнимаются на перроне и клянутся навещать друг друга и писать почаще.
Йа Ним не страшно оставлять Ниён здесь, в Сеуле. Потому что по девичьим светящимся глазам и по её воодушевленным рассказам она может понять, что ей есть на кого тут положиться. И с кем полежать в одной постели...
И первый пункт подобных отношений уж куда важнее второго. Полежать в постели она могла и Чоном, и с Мином, а положиться ни на одного из них, увы, не вышло.