Два полушария одного сердца

По дороге домой Джек всё думал и думал — что же могло случиться с ней? Каждое знакомое место на пути казалось подозрительным: тот перекрёсток, где вчера вечером ещё стояли фонари, теперь казался местом, где могла случиться беда; тот автобусный павильон — возможной точкой пересечения с кем‑то чужим. Осенний вечер был свеж и прозрачен: воздух пахнул мокрой листвой и бензином, и эти запахи только усиливали беспокойство. Он не мог избавиться от предчувствия, которое ворчало в грудной клетке как больной зверь — чем ближе подъезд, тем громче.
Ворота их дома разом автоматично распахнулись, как будто знали, что хозяин спешит. Джек парировал машину и ещё раз в зеркале взглянул на силуэт женщины, согнутый в кресле пассажира. Её плечи дрожали, дыхание было прерывистым — и в этом было больше, чем просто усталость. Он заглушил мотор, быстро открыл дверь и осторожно вытащил её наружу. Она вскрикнула, губы выдавили хриплый стон от боли. Джек, стиснув зубы, опустил её на тротуар и прошептал едва слышно: «Потерпи, малыш». Слово "малыш" всегда звучало у него мягко, почти по‑отечески, и в этой мягкости было обещание защиты.
Он перенёс её в дом на руках, вёл, как никогда прежде, осторожно, будто боялся, что любой неверный шаг способен причинить непоправимое. В одной из маленьких комнат — той самой, где она обычно позволяла себе выпадать из роли «всегда собранной» — он аккуратно уложил её на постель. В глазах девушки мелькнуло замешательство; губы шепнули чей‑то фамилию — Волкова — и в нём прозвучало больше, чем просто имя: это был ключ к её миру, к его ответственности.
Сняв с неё верхнюю одежду, Джек сразу увидел следы — синяки, порез в паховой области, глубокие царапины на бедре и животе, часть из которых уже начала темнеть от застарелых кровоподтёков, часть ещё свежа и красная. Он работал быстро, но нежно: протёр раны антисептиком, наложил стерильные повязки, приложил холодный компресс к опухшей щеке. Каждый его жест был отточен годами, но в этот раз в нём прыгала особая тревога — страх, что он не успеет, или страх узнавания причины этих ран.
Она не просыпалась полностью; время от времени её веки дрожали, губы шевелились в бессвязной улыбке или вздрагивали при очередном прикосновении. Джек проследил, нет ли на её одежде следов чужого запаха, попробовал различить фрагменты — запах духов, табака, бензина, запах резины от автомобиля. Он нюхал, но истинный след потерялся в смеси городского воздуха и её собственного аромата — лёгкого, едва уловимого, который всегда заставлял его думать о лете.
Спустившись на кухню, он поставил воду на плиту и принялся готовить. Мытьё рук, быстрый осмотр аптечки, расчёт времени — всё это шло как отдельная, ясная музыка. Он знал, что успеет накормить её не раньше, чем через полтора часа, если даст ей отдохнуть, но не хотел оставлять её без внимания. Куриный суп — мягкий, с кусочками курицы и морковью — готовился неторопливо, чтобы не обжечь. Спагетти с соусом, которые он приготовил на случай, если аппетит вернётся, были щедро приправлены базиликом и чесноком — того, что всегда растопляло холод в душе. Всё это он укладывал в аккуратный поднос, накрывая крышкой, как если бы укрывал маленькую тайну.
В перерывах он звонил в дверь, отдавая распоряжения. «Пусть зайдёт Виталик и заберёт машину на ночь, пусть Ник съездит в кондитерскую — много шоколадных десертов, понял?» — так выходили команды: короткие, без лишних слов. Он знал, что Волчок — так он называл её про себя — оценит шоколад больше, чем длинные речи. Сладости иногда действовали как тёплый бальзам; с ними она успокаивалась, отпускала вину и боль. После этого он помыл посуду, аккуратно разложил всё по местам и поднялся наверх, не забыв закрыть дверь на щеколдочку — как будто те, кто могли сделать ей больно, могли бы снова появиться.
По пути к комнате он услышал сдавленный стон; сердце его сжалось. Войдя, он поставил поднос на тумбочку и снова уложил девушку поудобнее. Она прикрыла веки, но голос её прозвучал, когда он подошёл ближе.
— Джек Игоревич, — проговорила она слабо, глаза открылись и тут же закрылись от резкости света. — Что произошло?
— Волкова, давай без формальностей, — сказал он мягко и строго одновременно. — Я возвращался домой и по дороге нашёл тебя в ужасном состоянии. Не мог же я тебя оставить. — Он проговорил это с лёгким упрёком в голосе, потому что не мог не признать, что в его груди жило раздражение: как можно было так рисковать? — Немного возмущённо, — добавил он.
Она попыталась встать, но её лицо исказилось от боли, и она снова легла.
— Спасибо большое, — шепнула она, — но мне надо идти и...
— Нет, — прервал её Джек, не давая закончить мысль. — Нет, нет и ещё раз нет. Ты никуда не идёшь. Куда ты собралась в таком состоянии?
Он уже видел, как она собирается жить своим прежним ритмом: появляться там, где ей хочется, пренебрегать осторожностью. Ему это нравилось едва — он всегда знал цену её свободе, но сейчас она была не в состоянии защитить себя. Её молчание тянулось, как нить, и он снова напрягся внутренне. Он взял поднос, сел у кровати и стал кормить её ложкой, как кормят ребёнка.
Она смотрела на него недоверчиво — в её взгляде смешивались благодарность, раздражение и упрямство.
— Ну? Открой рот, — сказал он с лёгкой насмешкой в голосе. — Мне же надо тебя покормить.
Слова его были простыми, но в них читалась забота, которая не допускала возражений. Девушка уже не могла спорить; она еле подняла голову и дала ему открыть рот. Суп — тёплый, ароматный — скользил по её горлу, и с каждым глотком выглядело, что она возвращается к жизни. Она ела медленно, словно опасаясь, что пища может снова причинить боль, но с каждой ложкой её густота возвращала силы.
Когда суп был съеден, и спагетти съели почти полностью, она опустилась на подушку и тяжело вздохнула. Голос её стал ровнее.
— Джек, — сказала она тихо, — я... я не помню, как всё произошло. Одна минута — и я шла по улице, потом какой‑то удар, и — чёрная дыра.
Он внимательно посмотрел на её лицо, на раны, на то, как слегка дрожат руки. В его уме возникали разные версии: нападение, побег от преследования, случайная авария. Он вспомнил о запахе бензина на её куртке, о том, что на одной из царапин была мельчайшая частичка стекла.
— Были ли у тебя ссоры? Кто‑то писал, угрожал? — спросил он аккуратно, изучая её реакцию.
— Нет, — сдавленно ответила она. — Я не могу вспомнить. И... и не хочу нагружать тебя.
Её попытка скрыть правду за жалостью ранила его. Он вспомнил, как однажды ещё в начале их знакомства она отвергала помощь, гордо прикрывая уязвимость улыбкой. Но сейчас гордость была не на её стороне.
— Ты не одиночка в этом, — сказал он твёрдо. — Я не позволю тебе с этим оставаться одна. Ты останешься здесь, пока не встанешь на ноги. И не спорь. Это — приказ.
В её глазах на мгновение проскользнуло что‑то, что можно было принять за признание, но она только кивнула. Усталость вытекала из неё как вода из норы.
Он накрыл её пледом, поправил волосы и сел на стул у кровати. Снаружи за окнами шуршали листья, напоминая, что за домом — улица, с её опасностями и людьми, но внутри был тёплый свет лампы и мерцание свечи на тумбочке, которую он зажёг для уюта. Он слушал её дыхание, каждый вдох — чуть ровнее прежнего.
Через несколько часов, когда дом успокоился и свечи почти догорели, он почувствовал, что можно позволить себе немного отвлечься. Он тихо встал, прошёл в соседнюю комнату и на столе разложил карту действий: кто из людей сможет проверить записи с камер, кто — проследить за её последними контактами по телефону, кто — проверить автосервис на наличие машин с повреждениями, похожими на те, что были у неё на куртке. Он выбрал троих самых надёжных — людей, которые знали, как делать то, что нужно, не задавая лишних вопросов. Виталик уже уехал с автомобилем, а Ник вернулся с пакетами, где хрустели коробки с шоколадными десертами, как он и просил. Джек взял пару пирожных, разломил одно и положил на тарелку рядом с кроватью — мелкая радость, которую она могла оценить при пробуждении.
Он сел на край кровати, положил руку на её плечо и, глядя на знакомые черты лица, рассказал ей то, что хотел бы слышать сам, когда небеса закрываются серой тучей: как она ценна, как он не допустит, чтобы её мир был разрушен, как он будет рядом. Её веки медленно сомкнулись, и улыбка, лёгкая как тень, коснулась губ. На миг он подумал о том, как хрупка жизнь и как легко можно потерять то, что настолько дорого. Этот страх жёг, но одновременно давал силы.
Она заснула глубоко, и дыхание её стало ровным. Джек встал, отошёл к окну, раздвинул шторы и посмотрел на ноячающий город — огни набережной были рассеяны, внизу медленно стекали машины. Осень делала мир немного мягче, хотя и диктовала свои условия. Он услышал, как кто‑то внизу смеётся — простая, ничтожная радость — и понял, что долг перед ней — не только лечить раны, но и вернуть ей возможность смеяться.
Вернувшись к кровати, он убрал тарелку и погладил её по волосам. Внезапно поднялись воспоминания: первый их разговор, её насмешливая манера смеяться, то, как она надевала шарф задом наперёд и морщилась от холода. Все эти маленькие детали были теперь частью его мотивации. Он лёг рядом, прижав её к себе, словно защищая не только тело, но и пространство между ними. Пальцы его лениво пролезли в её волосы, дыхание её прижалось к груди.
Ему оставалось только ждать рассвета и действий своих людей. Но пока ночь была их, он позволил себе одну слабость: думать о том, как она снова вернётся к жизни. И пока её грудь тихо поднималась и опускалась, Джек закрывал глаза, чувствуя, что готов встретить любой вызов ради неё — даже если придётся рвать на куски ночь и ловить в ладони рассвет.