Глава 1: Начало новой истории.
Я проснулась не от будильника, а от собственного отражения в зеркале потолка.
Оно висело там, будто кто-то специально подглядывал за моими снами: туманными, пахнущими кофе и сыростью старого города. В комнате было холодно — батареи ещё не прогрелись, и пальцы ног сразу превратились в маленькие ледяные шарики. Я провела ими по простыне, будто могла так разогреться, потом встала, втянула голову в плечи и, по-птичьи походив босиком по паркету, выскользнула в коридор.
Ванная встретила меня запахом мятной пасты и горячего пара. Я включила свет — он был слишком белым, как будто кто-то выжал из лампочки всю нежность. В зеркале я увидела себя: растрёпанные тёмные волосы, глаза, налитые сонной дымкой, и чуть надутые губы. - Ну привет, красавица, — прошептала я. — Опять в бой.
Вода из крана била ледяная, но я не отступила: сначала щёки, потом лоб, подбородок. Капли скатывались по шее, впитывались в футболку, и я вдруг подумала, что если бы кто-то смотрел со стороны, то мог бы подумать, что я плачу. Но нет — просто утро. Просто понедельник. Просто осень.
Расчёска скрипела, вытягивая узелки. Я считала: раз, два, три... до сорока пяти. Сорок пять движений — ровно столько, сколько понадобилось маме, когда я была маленькой и ненавидела мыть голову. Тогда она говорила: «Сорок пять раз — и ты принцесса». Я улыбнулась, но улыбка быстро улетучилась: мамы рядом не было уже второй год, а принцессы, судя по всему, тоже выпускаются из моды.
На кухне пахло гречневой кашей и подгоревшим подсолнечным маслом. Папа опять что-то жарил, будто пытался согнать осеннюю хандру сковородкой . Он кивнул мне через стол, я кивнула в ответ — наш утренний ритуал, где слова были лишними. Я съела половинку бутерброда с сыром, запила кофе из большой синей кружки, потом вернулась в комнату и стала одеваться.
Сегодня хотелось тепла. Я выбрала светло-серый свитер, который тянулся до середины бёдер, чёрные узкие джинсы и белые кеды. Сверху — осеннее пальто карамельного цвета, подарок тёти из Финляндии. Оно было таким мягким, что я всегда представляла, будто обнимаю медведя.
Сумка висела на спинке стула: учебники, блокнот, ручки, powerbank, помада «нюд» и маленькая пластиковая коробочка с конфетами «Mersi» — на случай если Кристина опять решит, что жизнь кончена из-за незачтённой контрольной.
Я спустилась вниз, папа проводил меня взглядом, но не остановил. В подъезде пахло старым маслом и кошками. Лифт скрипел, как бабушка на лестнице, и я каждый раз думала, что вот-вот оборвётся трос, и меня понесёт вниз — быстро, со свистом, как в американских фильмах. Но нет: двери открылись, я вышла на улицу, и город тут же обнял меня холодным дыханием.
Петербург. Осень. Понедельник.
Туман стелился по Неве, будто кто-то разлил молоко на карту. Дома тонули в серой вате, фонари ещё горели — жёлтые глаза, которые не спали всю ночь и теперь с трудом поднимали веки. Я прошла по тротуару, по которому уже успели пробежать первые ветры: листья крутились, как маленькие барабаны, и цеплялись за подол пальто.
Машина стояла на своём обычном месте — у синего мусорного контейнера, который каждую ночь кто-то тихонько передвигал на полметра ближе к дороге. Белая «Мазда», модель «двойка», купленная на мои сбережения и половину папиной премии. Я назвала её Машей. Почему-то именно так — может, потому что она была маленькая и упрямая, как девочка из соседнего подъезда, которая однажды укусила меня за палец, когда я не отдала ей леденец.
Салон пах парфюмом «Si» от Armani — подарок на восемнадцатилетие. Я открыла дверцу, бросила сумку на пассажирское сиденье, уселась за руль. Ключ повернулся с полуудавленным стоном, мотор прокашлялся и затих. Я включила музыку — первой всегда идёт «Kill This Love». Лиса из Blackpink кричала мне из динамиков, что надо быть сильной, и я подпевала, стуча пальцами по рулю.
Дорога до колледжа занимала двадцать минут, если не попадаться за светофором у «Ашана». Я ехала вдоль канала, где вода была цвета старого серебра, мимо школы, где когда-то училась сама, мимо булочной, где продавщица всё ещё называла меня «девочка».
На перекрёстке я остановилась и вдруг увидела: в сугробе тумана, прямо посреди дороги, стояла девочка лет пяти в красной шапке. Она держала в руке воздушный шарик в форме сердца и смотрела на меня. Ни мама, ни папа — одна. Я притормозила, приоткрыла окно, но она уже исчезла: растворилась, как сахар в чае.
- Глюк — сказала я себе и поехала дальше.
Парковка у колледжа была полупустая: кто-то ещё спал, кто-то уже сдавал восьмой зачёт. Я выбрала место между двумя джипами, будто прятала свою Машу от хулиганов. Выключила мотор, тишина тут же обрушилась на меня, как снежная шапка с крыши.
Кристина ждала у входа. Высокая, рыжая, в ярко-зелёном пальто, которое можно было увидеть за километр. Она махнула рукой, будто мы не виделись годами. Мы обнялись, она тут же занырнула в мою сумку за конфеткой.
— Ты опять опаздываешь на две минуты, — сказала она, разматывая фантик. — У нас новый куратор.
— Я знаю, — вздохнула я. — Группа в ватсапе уже взорвалась.
— Он брюнет.
— У всех брюнеты сейчас.
— У него глаза цвета осени.
Я закатила глаза, но внутри что-то поёкнуло. Осень — это же про разлуку, про туман, про то, как всё меняется.
Мы вошли внутрь. Коридор пах старым линолеумом и чаем из бумажных стаканчиков. Прошли мимо стенда с фотографиями выпускников, мимо кабинета завуча, где всегда горел свет, даже если там никого не было.
Аудитория 314. Дверь была приоткрыта, внутри сидело уже человек десять. Мы выбрали места у окна, откуда видно было канал и кусок тумана, который медленно полз в сторону парковки.
— Он опаздывает, — прошептала Кристина. — Может, тоже боится понедельника?
Но в этот момент дверь распахнулась, и вошёл он.
Высокий, широкоплечий, в чёрном костюме, который сидел так, будто был вышит прямо на нём. Брюнет — да, но не просто: волосы были такие тёмные, что казались синими при свете лампы. Глаза... Кристина не соврала. Они были цвета мокрого асфальта, в котором отражаются фонари, и в них стояла тишина, как перед грозой.
— Джек Игоревич Громов, — сказал он, и голос был низкий, с металлическим подтоном, будто он говорил из-под земли. — Ваш новый куратор. И да, я опоздал на две минуты. Но это потому, что по дороге спасал одну девочку с красным шариком.
Я поёкнула вслух. Он посмотрел прямо на меня — и улыбнулся. Только уголками губ, но этого хватило, чтобы внутри всё пошло кругом.
— Давайте знакомиться, — сказал он. — По очереди. Имя, фамилия, почему вы здесь и что боитесь больше всего.
Кристина шепнула: «Это какой-то тест».
Но мы начали.
Когда дошла очередь до меня, я встала. Голос дрогнул, но я всё же сказала:
— Адель Волкова . Потому что не научилась ещё быть взрослой. Боюсь... боюсь, что однажды проснусь и не смогу вспомнить, как пахнет мамин шарф.
Он кивнул. Глаза не отрывались.
— Запомнил, — сказал он. — Адель Волкова. Осень, туман, мамин шарф.
Потом мы пошли в другой кабинет. Я шла последней. Он дождался, когда я выйду, и тихо сказал:
— Шарик я ей вернул. Не переживай.
Дверь за ним захлопнулась, но туман уже проник внутрь. И я поняла: эта осень будет другой. Очень другой.