Глава 1.
Субботний вечер в Гарвардском дворе был наполнен эхом смеха, звоном бутылок и далекой басовой линией из открытых окон какого-то общежития. Воздух пах пыльцой ранней осени, дорогим табаком и беззаботностью. Джеймс «Джей» Лоуренс, пропуская сквозь пальцы легкий бриз, шел прочь от этого праздника жизни. Его кожаные ботинки отбивали четкий, неспешный ритм по старой брусчатке. На нем была идеально сидящая темно-синяя рубашка с расстегнутым воротником, и он чувствовал на себе взгляды — знакомые, оценивающие, приветственные. Он улыбался в ответ, кивал, бросал небрежное «Эй, как дела?», но не останавливался. Его цель была иной.
Библиотека Виднера возвышалась перед ним готическим монолитом, подсвеченная снизу прожекторами. Она всегда казалась ему живым существом — спящим, дышащим чудовищем, пожирающим время и надежды студентов. Джей ненавидел это место после заката. Оно высасывало из него всю энергию, всю легкость, к которой он так тщательно стремился. Но конспект по истории дипломатии XIX века, испещренный его же собственными, сегодня уже непонятными каракулями, остался на столе на третьем этаже, в дальнем углу у окна. Без него завтрашний семинар с профессором Харрисоном, старым ястребом с ледяными глазами, грозился превратиться в публичную порку.
Он толкнул тяжелую дубовую дверь. Контраст был ошеломляющим. Тишина здесь была не отсутствием звука, а отдельной, плотной субстанцией. Она давила на барабанные перепонки, заглушала даже собственное дыхание. Воздух был холодным, стерильным, с подложкой из старой бумаги, пыли и отчаяния. Джей подавил вздох и направился к лестнице.
Третий этаж был царством призраков. Длинные ряды столов, утопающие в полумраке, лишь кое-где озаренные зелеными лампами настольных светильников. Силуэты склоненных над книгами студентов казались безликими тенями. Он шел к своему столу, и по мере приближения различал заваленную книгами крепость. За ней, как за баррикадой, сидел кто-то, полностью скрытый от мира.
Джей подошел. На краю стола, прижатый тяжелым фолиантом «Основы квантовой хромодинамики», лежал его синий блокнот в кожаном переплете — подарок отца на поступление. Он кашлянул, тихо, почти извиняясь.
— Извините, кажется, это мои заметки.
Никакой реакции. Лишь невнятное бормотание из-за баррикады. Джей расслышал отрывистые, жесткие звуки — точно не английский. Японский? Он постучал костяшками пальцев по дереву стола.
Из-за стопки книг медленно поднялась голова. Джей замер.
Парень выглядел лет на семнадцать, максимум. Черные, почти синие волосы, неприлично длинные для кампуса, падали на лоб и скрывали часть лица. Но то, что было видно, захватывало дух. Резкие, почти графические черты: высокие скулы, прямой нос, упрямо сведенные брови. Лицо было бледным, с синевой под глазами, говорящей о хроническом недосыпе. Но глаза... Боже, глаза. Они были яркого, ядовито-зеленого цвета, как мох на старом камне или молодая листва после дождя. И в самом центре, окружая черный зрачок, горело идеально ровное, узкое кольцо теплого, глубокого янтаря. Центральная гетерохромия. Редчайшая аномалия, которую Джей видел лишь однажды, на фотографии в учебнике биологии.
Взгляд этих невероятных глаз был острым, раздраженным, абсолютно лишенным приветливости.
— Ты планируешь всю ночь тут стоять и смотреть, как я работаю? — голос был ниже, чем можно было ожидать от такого хрупкого на вид юноши, с легкой, приятной хрипотцой, как у человека, только что проснувшегося или, наоборот, не спавшего сутки. В интонации чувствовался акцент — не явный, а едва уловимый микс чего-то британско-канадского с чем-то еще, более экзотическим. — Забирай свое и исчезай. Ты нарушаешь единственный звук, который я могу здесь терпеть — тишину.
Джей, мастер словесных баталий и социального фехтования, на секунду потерял дар речи. Обычно он парировал подобные выпады шуткой, обезоруживающей улыбкой. Но сейчас его мозг, привыкший анализировать политические интриги, дал сбой перед простой грубостью, подкрепленной такой гипнотической внешностью. Он молча протянул руку, взял блокнот.
— Спасибо, — пробормотал он, на удивление самому себе.
Парень, не удостоив его больше ни взглядом, ни словом, снова скрылся за своей стеной из книг. Джей услышал, как тот снова начал бормотать, на этот раз четче. Да, это был японский. Быстрые, отрывистые фразы, будто он спорил с текстом или переводил его вслух.
Джей медленно отошел, чувствуя себя глупо. Он шел по коридору, сжимая в руке блокнот, но в голове не было мыслей о завтрашнем семинаре. Там, за мысленным глазом, горели два изумруда с золотыми всполохами. И лицо, на котором усталость и раздражение создавали странно притягательную, опасную ауру.
На выходе из библиотеки он мельком взглянул на расписание дежурств у стойки регистрации. В графе «3-й этаж, сектор D» было аккуратным почерком выведено: А. Сато.
Вечеринка в особняке на Брайтон-авеню была в самом разгаре. Дом, снятый на год сыном техасского нефтяного магната, гудел, как гигантский улей. Музыка лилась из профессиональных колонок, смешиваясь с гомоном голосов, звоном стекла, взрывами смеха. Воздух был густым от запаха дорогого парфюма, дыма сигар и сладковатого аромата кальяна.
Джей стоял у камина, держа в руке бокал с виски, в который он так и не отпил. Он кивал знакомым, улыбался в ответ на шутки, машинально поддерживал беседу о предстоящих выборах в студенческий совет. Но его мысли были далеко. Они упрямо возвращались в тишину третьего этажа.
Он видел себя со стороны: Джеймс Лоуренс, 19 лет, сын успешного нью-йоркского адвоката и галеристки, выпускник престижной частной школы, будущий дипломат или политик (отец настаивал на первом, мать — на втором). Он был тем, кого называют «золотой молодёжью»: обаятельный, легко сходился с людьми, умел произвести впечатление. Его жизнь была тщательно срежиссированным спектаклем, где каждая роль — сына, друга, студента, светского льва — была отточена до совершенства.
И лишь одна роль не имела сценария. Та, что пряталась глубоко внутри, в потаенной комнате его души, запертой на тяжелый замок страха и стыда. Он был геем. И это знание, подобно тихой, но неумолимой капели, разъедало фундамент его идеального мира.
Он ловил себя на том, что сканирует толпу не для того, чтобы найти приятеля, а машинально ищет черные волосы и взгляд, который мог бы пронзить эту суету насквозь. Это раздражало. Он был здесь, в эпицентре той жизни, к которой, казалось, был предназначен, а его ум, предательски, тянулся к угрюмому, грубому незнакомцу в библиотеке.
— Джей, ты в порядке? Ты какой-то отрешенный, — коснулась его плеча подруга, Сара, с блестками на щеках.
— Да, просто устал. Долго в библиотеке засиделся, — автоматически ответил он, включая свою фирменную, немного виноватую улыбку.
— В библиотеке? В субботу? — она засмеялась. — Тебя точно подменили.
Девушка просто засмеялась. Но Джей почувствовал укол. Да, его подменили или, может, наконец-то показали. Тот, кем он был на самом деле, был куда ближе к молчаливому, одинокому парню за баррикадой из книг, чем к этому шумному празднеству.
Он допил виски залпом, ощущая его жгучий путь. Ему нужно было уйти. Отсюда. От себя. Но куда?
Акира Сато вышел из библиотеки ближе к полуночи, когда даже призраки, казалось, расходились по своим углам. Он закинул переполненный книгами рюкзак на одно плечо, поправил наушник, из которого тихо сочился гитарный перебор Джимми Пейджа. Его тело ныло от многочасового сидения, глаза резало от флуоресцентного света, а в голове гудело от формул и грамматических конструкций четырех языков.
Он шел через темный двор быстро, почти бегом, стараясь согреться в тонком худи поверх футболки Led Zeppelin. Его мысли были далеки от вечеринок. Они крутились вокруг цифр. Стипендии хватало на оплату общежития и скудное питание. Но были еще учебники, страховка, непредвиденные расходы. Перевод технического мануала с японского на французский, который он взял на этой неделе, принесет сто пятьдесят долларов. Репетиторство с турецким студентом по испанскому — еще семьдесят. Этого должно хватить, чтобы покрыть долг за прошлый семестр и сделать предоплату за летние курсы.
Он думал о родителях. Об отце, Майкле, с его спокойной канадской улыбкой и железной логикой инженера. О матери, Юки, с ее тихой, сдержанной силой и вечными заботами. Они звонили каждое воскресенье. Он всегда говорил, что у него все хорошо. Что учеба дается легко. Что у него есть друзья. Ложь во благо. Он не мог сказать им, что спит по четыре часа, что питается дешевым раменом, что его единственные «друзья» — это кофе-машина в холле и бессменный бармен в «Elsie’s», который уже знал его заказ.
Подойдя к общежитию, он на секунду остановился, глядя на освещенные окна. В некоторых еще горел свет. Кто-то учился. Кто-то смотрел фильм. Кто-то обнимал кого-то. Простая, нормальная студенческая жизнь, которой у него не было. Вместо нее был плотный график, разбитый по минутам, где не было места спонтанности. Где не было места этому.
«Этим» было смутное, неприятное чувство, которое возникло у него в библиотеке. Парень с конспектом... Джей. Он видел таких. Ярких, уверенных, принадлежащих этому миру всем своим естеством. Они вызывали у Акиры смесь презрения и... чего-то еще. Жажды? Зависти? Нет, не зависти. Скорее, усталого раздражения от того, что им все дается так легко. Они могли позволить себе тратить время на вечеринки, на флирт, на бессмысленные разговоры. У него же не было на это права. Каждая минута стоила денег. Каждая отвлеченная мысль могла стоить балла на экзамене.
Он встряхнул головой, отгоняя наваждение. Это была глупость. Усталость играла с ним злую шутку. Ему нужно было спать. Хотя бы три часа. Потом — смена в библиотеке с шести утра. Он толкнул дверь и растворился в темном коридоре, оставив снаружи мир, который продолжал свой бег без него.