Великая река памяти
Огненный закат медленно стекает со стен европейского квартала. Торговцы и нищие, теснящиеся здесь вопреки запрету шерифа в надежде на покупателя или милостыню, неспешно собирают свои пожитки и бредут кто куда в дебри знойного зловонного города. Одна Ворожея остаётся на своём месте.
В свете догорающего солнца профиль Ворожеи особенно чёток - покатый лоб, крупный горбатый нос, складки морщинистой кожи, ниспадающие с щёк. Грубые пальцы разворачивают кисет и набивают табаком странную старую трубку. Клубы едкого дыма тают, поднимаясь к небу, что постепенно разрождаается звёздами.
У её скрещенных ног - циновка с кожаными изделиями. На коже искусно вытравлены тонкие фигурки скачущих во весь опор всадников.
- Когда не было ещё ни мира, ни чего-либо другого, был Старик, - начинает Ворожея, и я, семилетний мальчишка, замираю напротив в ожидании сказки. - Он создал Горбатые горы, и Великие равнины, и Большие Озёра и разные народы, а после сел в призрачную пирогу и уплыл прочь. Душа его распалась на сияющие осколки, ставшие звёздами. Оттого мы по сей день чтим их, ведь каждая - душа нашего пращура.
Клубы дыма парят над нами, становясь похожими то на кита, то на слона, то на паровоз - признак грядущей эпохи, уже тогда пробравшийся в наш город, возведённый на топях.
- Что за Великая река про которую ты всё время говоришь?
Ворожея молчит. Она вообще редко отвечает на мои вопросы.
Совсем темнеет. Воздух наполняется стрекотом цикад и влажными испарениями болот. Приходит время для других историй. Историй, которые я люблю более всего. Ворожея рассказывает их отрывочно, часто путая меня разрозненностью событий. Но я всё же смог построить из этих повестей одну, цельную.
***
Когда-то в горном племени акайна жила Дэбасиге - весёлая молодая девчонка с чёрными волосами и пером в них. Как девушка и будущая женщина акайна она умела освежевать и разделать птицу, козу, и даже буйвола. Умела находить съедобные травы, а ещё карабкаться по скалам и стрелять из лука отравленными стрелами.
В вечерний час охотники возвращались из гор с добычей - все ли или с потерями, - и в деревне воцарялся гомон и шум. Люди принимались делить туши или перевязывать раны охотникам. Один человек не участвовал в этом.
Слепой шаман Ваби-Манидо жил в отдалении от их поселения. У него подбородок был проколот костью, и переносица тоже; всё лицо было раскрашено красным порошком и белой глиной. Ослеп он от раны в межплеменной войне ещё до того, как Дэбасиге родилась; глаза, затянутые бельмом были всегда обращены к небу, незрячие, но его внутренние очи были острее, чем у любого из шаманов.
Дэбасиге сидела напротив его пещеры вырубленной временем в белой скале и ждала, пока великий шаман не выйдет, опираясь костлявой рукой о шершавые стены пещеры, не раскурит трубку и не скажет каркающим голосом:
- Завтра разразятся небеса громом боевых барабанов и пламенем. Дичь вся разбежится. На охоту лучше не ходить.
- Что-то ещё скажешь?
- После дождя будет солнце, на влажной земле много трав пойдёт в рост, - сказал Ваби-Манидо и ненадолго замолк, а после произнёс уже обычным голосом: - Если у тебя есть время, помоги мне в пещере.
Дэбасиге вошла в пещеру и помогла разобрать лекарственные растения, перетряхнуть циновки. Когда они закончили и закурили внутри ароматические листья табака, на улице уже совсем стемнело. Звёзды растащило по всему небу, и они мерцали там, словно огонёк в трубке Ваби-Манидо.
Вдруг одна из них сорвалась со своего места и покатилась по небу, оставляя за собой тонкий след. Потом ещё, ещё и ещё, и шаман сказал:
- Вот души великих воинов.
- Откуда ты знаешь? Ты же ничего не видишь, - удивилась девочка.
Шаман промолчал. От скал и лесов стало веять сыростью и холодом. Ночь растекалась по горам, утаивая под своим плащом медвежьи следы, рост деревьев и течение рек.
Вдруг в небе появилась новая падающая звезда, но, в отличие от других, она ползла по небу медленно, оставляя за собой пыльный светящийся шлейф.
Шаман качнулся вперёд. Дэбасиге замерла. По щекам её прошёлся ледяной ветер, неведомо откуда поднявшийся.
- Огненная дева, - вдруг сказал Ваби-Манидо, - вестница зла.
- Что это зна... - удивилась девочка.
Шаман не дал ей договорить. Белёсые глаза закатились, разукрашенное лицо сморщилось, словно от боли:
- Грядёт новое время, время огня и металла. Все народы столкнутся с таким горем и с таким врагом, с каким им ещё не приходилось сталкиваться. И боги наши нам не помогут.
Девушка отшатнулась.
- Что это значит, великий шаман? - переспросила она.
Но лицо Ваби-Манидо разгладилось, приобрело обычное выражение, и он каркнул прежним голосом:
- Хватит любопытствовать! Беги домой и передай всем, что я говорил про завтрашний день.
- А про другое пророчество?
- Про него... про него молчи.
***
Со времён грозного пророчества минуло несколько зим. Три раза умирало лето и возрождалась весна, а тёмные времена всё не наступали. Старел великий шаман. Рождались новые люди, и их несли к нему, чтобы он дал им имена.
Но Дэбасиге помнила пророчество каждую секунду, и часто звук грохочущей лавины или рёв бизонов заставлял её вздрагивать.
Однажды она возвращалась домой, идя по берегу светлого ручья. Стремнина была сжата между двумя синими скалами, иссечёнными временем и водой. Кустарники росли сверху, а ещё выше поднимались пики скал, увенчанные на верхушках снегом.
Вдруг Дэбасиге услышала странный рокот, похожий на то, как бизон ударяет копытом по камню. Она замерла, насторожилась. До племени оставалось совсем недалеко. Что-то происходит там?
По светлой воде вдруг заструилось что-то тёмное. Дэбасиге наклонилась к воде - та окрасилась багровым. Из-за поворота выплыл труп козы. Рана на его боку была странной, почти незаметной. Не стрела и не копьё. Да и кто из акайна бы упустил добычу, оставив её плыть по реке?
Дэбасиге помчалась дальше по берегу, пока не выбежала к межгорной равнине, где был дом её племени. Издалека она увидела, что там появились новые люди. Не кочующие изгнанники, не послы других племён, не торговцы. Лица и волосы у них были светлые, а на плечах висели странные палки - наполовину металл, наполовину дерево. Дэбасиге слышала про белых людей. Они давно рыскали по долинам, но в горы ещё не поднимались. Они хотела подойти поближе, но вдруг кто-то обхватил её за шею, повис на ней и зажал рот, пытаясь задушить.
Дэбасиге изо всех сил ударила неизвестного локтем, но тот не отпускал. Лёгкие загорелись от нехватки воздуха. Вдруг чей-то повелительный окрик на незнакомом языке заставил неизвестного отступить. Дэбасиге повернулась и выхватила свой нож. Напротив неё стоял маленький чернявый шошон весь украшенный перьями. Враг из вражеского племени. Она набросилась на него, но шошон отбежал, и вновь раздался клич чужака.
Неподалёку стоял человек в странном, попугайском наряде - красный, белый, синий. Лицо светлое, на плече такая же палка как и у тех, кто был в деревне. Шошон отбежал к светлому человеку, и они перебросились несколькими словами на неизвестном языке.
- Белый господин велит тебе показать дорогу в горы, - сказал шошон, - они хотят охотиться на Великого зверя.
Дэбасиге молча покачала головой. Охота на медведя была запрещена, да и опасна, особенно в это весеннее время, когда медведицы-матери воспитывали детёнышей. Позволить её мог лишь великий шаман.
- Тебе лучше бы повиноваться, - добавил шошон.
Белый человек посмотрел на девушку. Дэбасиге вспомнила труп козы и поняла, что впервые в жизни испугалась. Она неохотно кивнула и знаком показала чужакам следовать за ней.
По пути к ним примкнули ещё несколько человек. У некоторых на привязи были странные лохматые существа, вывалившие розовые языки наружу и издающие странные лающие звуки. Они недобро косились на Дэбасиге, и та прибавила шагу.
Смятенная, девушка вела чужаков по дороге в горы, охотничью вотчину акайна. Они углублялись в лес, где было темно, словно в пещере Ваби-Манидо. Ветви сплетались над головами людей, как руки, а листва и укрывала землю.
В горах были медвежьи пещеры. Запах Великого зверя Дэбасиге учуяла издалека, раньше, чем его бы заметил любой из белых людей. Странные лохматые существа на привязи забеспокоились. Дэбасиге нерешительно остановилась. Внизу, под пригорком был пень, и возле него резвились медведица и двое медвежат.
Чужак в самом странном костюме махнул рукой. Мохнатые звери сорвались с привязи и, обогнув низину, погнали медведей к ним. Чужаки вскинули палки на плечи. Прогремел отрывистый грохот, похожий на тот, что Дэбасиге слышала в горах, но гораздо, гораздо громче.
Огромная медведица с рычанием бросилась на них. Девушка рухнула на землю и закрыла голову руками. Раздался рёв, крики и снова грохот. Через несколько секунд всё затихло, и Дэбасиге почувствовала над собой горячее дыхание зверя.
Она нарушила законы шаманов, приведя чужаков сюда. Теперь лес судил её, как судили преступников на совете племени. Дрожь и слабость окутали её тело, но Дэбасиге продолжала лежать с закрытыми глазами, ожидая удара. Прошли ещё томительные секунды. И вдруг дыхание исчезло. Раздались удаляющиеся шаги.
Дэбасиге открыла глаза. Деревья были забрызганы чужой кровью, разорванные тела разбросаны вокруг. Шошона отбросило в сторону, его лицо, исполосованное когтями, превратилось в ужаснуб окровавленную маску. Она сама, целая, лежала посреди поляны. И медведица с медвежатами, тоже целые, уходили прочь. Дэбасиге поняла, что у неё по щекам текут слёзы. Она не знала, куда идти, и пошла в пещеру к Ваби-Манидо, хоть время для вечернего предсказания ещё не пришло.
Когда она вошла, почти вбежала внутрь, в пещере было темно и дымно. Великий шаман совсем состарился и ослаб в последние годы. Не встретил её на входе, ничего не сказал. Он сидел у костра, хотя весенний день был тёплым. Дым из трубки - подношение богу солнца - завивался в клубы под потолком и не уходил никуда, отчего было сложно дышать.
Дэбасиге рухнула у ног Ваби-Манидо и рассказала ему про всё, что произошло с ней. Шаман положил руку ей на голову.
- Почему же ты молчишь? - с горечью спросила Дэбасиге, - я нарушила наши законы. Меня нужно судить.
- Великий зверь на тебя не в обиде, Дэбасиге. Если кто и виноват был, то белые люди, - слабо улыбнулся ей шаман.
- Но они в деревне. Что мне делать дальше? Прошу, предскажи это, укажи мне путь!
- Будущее теперь закрыто для меня. Я потерял свою силу. А когда шаман теряет силу, это значит только одно.
Девочка почувствовала, как закололо у неё в груди.
- Что это значит? Что это значит, великий шаман?!
- Смой с себя сначала кровь, девочка.
Дэбасиге посмотрела на руки и поняла, что их действительно затянули брызги чужой крови. Она стёрла их мокрой тканью и повернулась к шаману. Тот продолжал курить. Серебристые глаза были обращены вверх, как и обычно.
- Потеря дара значит лишь то, - сказал он, - что я скоро присоединюсь к нашим звёздным предкам. Давно пора.
- Рано тебе, - с горечью покачала головой девушка, - ты не прожил столько зим. Не воспитал себе преемника.
- Преемник мне теперь не нужен, - снова улыбнулся Ваби-Манидо, - перед тем, как ослеп мой внутренний взгляд, я успел прочесть это.
Воцарилась тишина. Голубые клубы дыма двигались в полумраке, как кольца змеи.
- Почему же? - спросила Дэбасиге осипшим голосом.
- Потому что время великих шаманов прошло, - старик качнулся из стороны в сторону, - и время акайна прошло, и время их охотничьей и боевой славы, и время наших тотемов, домов и семей - всё прошло.
- Это предвещала Огненная дева?
Ваби-Манидо молча кивнул. Ослабевшая рука соскользнула с волос девочки, другая - выронила трубку.
- Когда я умру, забери мою трубку и мой кинжал, что висит у меня на шее, - попросил шаман.
Дэбасиге кивнула. Наступила тишина. Девушка потянула за шнурок на его шее, из-за шаманских одежд выскользнул светлый клинок, вырезанный из сверкающего даже во мраке пещеры, камня. Другой рукой она взяла трубку и вышла наружу. Там уже стемнело, и на горизонте всходила новая звезда.
Девушка зашагала под гору. В тени деревьев кто-то зашевелился, и ей навстречу вышла Мигизи, её старая подруга.
- Тебе нельзя возвращаться в племя, - произнесла она тихо, - белые люди говорят, что ты привела часть из них на верную смерть. Уже объявили награду за твой скальп, и многие позарятся на неё.
- Пошли тогда вместе, прочь отсюда, - попросила Дэбасиге.
- Не могу. У меня тут трое братьев, - покачала головой Мигизи, - беги одна.
- Возьми их с собой.
- Нет. Один совсем мал.
Они разошлись, и каждая отправилась в свою сторону.
Рассвет Дэбасиге встретила уже у подножия гор. Через грозную страну, где строились рельсы и города, она ушла далеко от гор в недра равнин. Она сняла с волос перья. Она научилась языку белых людей. Она перестала малевать лицо ритуальными красками и стала простой и миловидной. Она научилась покупать билеты на поезд и перезаряжать револьверы. Одни добрые старики устроили её к кожевенному мастеру, где Дэбасиге и осталась.
Несколько лет пролетели, как сон. Дэбасиге научилась мять кожу, вымачивать её в растворах и вытравливать на ней сложные узоры. А на столбах у дорог меж тем появились объявления о новых преступниках, биче равнинных краёв - конокрадах.
***
Девушка посмотрела на листовку с надписью "разыскивается", а потом на человека, который сидел напротив неё в баре, куда она пришла после работы. Портрет изображал его. Одинаково крупный нос, одинаково расчерченное красным порошком лицо. Человека звали Гиниу. Он был одним из трёх братьев Мигизи.
- Зачем ты сюда приехал? - спросила Дэбасиге шёпотом, чтобы не привлекать излишнего внимания.
- Мигизи просила разыскать тебя, когда я бегу, - сказал Гиниу, глядя на соплеменницу из-под широких полей шляпы, скрывающих верхнюю часть лица.
- Мигизи? Как у неё дела?
- Она умерла от голода минувшей зимой.
Дэбасиге сложила руки в молитвенном жесте и горько спросила:
- Разве в наших горах не стало дичи?
- Наших гор больше нет, - Гиниу наклонился к ней через стол, - вожди подчинились белым людям, и они отправили нас в другую местность. Много кто пал по дороге, ещё больше погибло на месте - зимы выдались суровыми. Несколько человек бежали со мной, мы разграбили форт и похитили их лошадей. С тех пор тем и живём, что перегоняем их с места на место и продаём нечистым на руку перекупщикам. А что ты?
- Кожевенное дело.
- Ты выучила язык белых и их обычаи. Ты знаешь эту местность и у тебя ловкие руки. Ты можешь нам пригодиться.
Дэбасиге задумчиво посмотрела на него, подцепила из жаровни уголёк и закурила. Пророчество Ваби-Манидо вновь прозвучало в её ушах. Есть ли смысл в том, что предлагает Гиниу?
- Я поеду с вами, - кивнула она наконец.
В тот вечер кожевенный мастер так и не дождался Дэбасиге. Она снова вплела в волосы перо, покрасила лицо корневым порошком и умчалась прочь с кочующими конокрадами.
Великие долины стали их новой вотчиной, и сколько местные шерифы ни устраивали облав, они не могли их поймать.
Ночью, когда солнце окончательно тонуло среди травянистых равнин, а в небе воцарялась тьма, их новое племя жгло костры и пело старые песни. Их было не более полусотни, смешанного кочевничьего племени, но Дэбасиге понимала, что они её единственный оплот, новая семья, и на душе теплело.
Гиниу привлёк её к новому делу. Лошади любили Дэбасиге, она могла легко отвязать их от коновязи, оседлать вожака и ускакать со всем табуном. Владельцы ранчо ненавидели Дэбасиге, а среди простых людей про неё слагали легенды, как и про весь отряд конокрадов.
Каждый раз, мчась верхом среди бесконечного моря трав девушка думала: может, Ваби-Манидо ошибся, и закат народов ещё не пришёл? Ведь они так ловко обманывают преследователей, так ловко дурят голову всем генералам. Они всё ещё сильны, и удача не покинула их!
***
Зимой Дэбасиге забралась в форт Карла под видом потерянной легкомысленной девчонки. Ночью она сбежала из-под стражи и открыла ворота своим. Конокрады перебили гарнизон. Из темницы они освободили пленного шамана народа лакота, всего обвешанного ловцами снов.
- Предскажи нам будущее, - попросил его Гиниу.
Шаман молчал. Глаза, устремлённые вверх, казалось, не видели конокрадов. Наконец, словно выйдя из транса, он произнёс:
- Всё вам пророчит гибель.
Дэбасиге вздрогнула, узнавая этот зловещий, пророческий тон, который уже слышала от старого Ваби-Манидо.
И в самом деле: через некоторое время за конокрадов взялись всерьёз. Однажды вечером Гиниу вернулся с разведки особенно мрачным, потеряв несколько человек.
Дэбасиге помогла ему спуститься с седла и принесла воды.
- За наши скальпы предлагают большие деньги. Небывало большие, - сказал Гиниу. - шестьсот долларов за каждого из предводителей. Не обошли вниманием и тебя: семьсот долларов за твою черепушку.
- Что будем делать? - девушка скрестила руки на груди.
- Нужно уходить отсюда. Затаимся где-нибудь в Великих равнинах, а может и в горах.
- Не все из наших приспособлены к жизни в горах.
Гиниу молча расседлал лошадь и бросил сбрую на траву.
- Тогда у нас нет выбора. Идём к Большим озёрам. Но я боюсь ошибиться, Дэбасиге, и подвести всех под нож.
- Я понимаю, - кивнула девушка, - но что бы ни случилось, я поддержу тебя. Идём к озёрам.
Гиниу тоже кивнул ей.
- Не будь сейчас такие времена, я бы взял тебя в жёны, - произнёс он серьёзно.
Дэбасиге рассмеялась.
- Переправимся через реку и попробуй, - ответила она, всё ещё смеясь.
- Я не подведу тебя. Что бы ни пророчили шаманы, ты не погибнешь, - подытожил их новый неизбранный вождь, и они разошлись.
***
Чтобы дойти до Больших озёр нужно было переправиться через большую реку. Равнинные племена продали им пироги. Гиниу с частью наездников отправился с лошадьми вброд. Остальные переплывали реку на пирогах - ими руководила Дэбасиге.
Всю дорогу она до боли в глазах вглядывалась в противоположный берег. Тот тонул в кустах акации. Доплыв до середины реки, она вдруг уловила в тени ветвей странный блеск. Это могли быть или сбруя, или даже дуло ружья. Часть из наездников, шедших вброд, уже пристала к другому берегу. Девушка крикнула кречетом, чтобы предупредить их.
Раздались выстрелы.
За переправой их ждала засада. Белые люди с окрестных ранчо, обиженные кражами, краснокожие, привлечённые большой наградой, - все набросились на них.
Дэбасиге, хоть и провела с конокрадами акайна несколько месяцев, впервые участвовала в такой битве. Как только пироги пристали к берегу, завязалась ещё одна перестрелка. Пулей Дэбасиге задело руку, она нырнула за одну из лодок, и оттуда успела поразить нескольких врагов. В грохоте она не заметила, как сзади к ней подкрались. Знакомая хватка на волосах и на шее заставила её в ярости выбросить назад руку с кинжалом, но вертлявый шошон легко увернулся.
- Я думала, тебя прикончил Великий зверь ещё тогда, - прошипела Дэбасиге.
- Как видишь, я жив, - не менее зло ответил шошон, на лице которого пролегли глубокие шрамы, - и я здесь, чтобы наконец-то убить тебя.
Дэбасиге первая бросилась на него. Шошон попытался скрутить ей руку с ножом, но она увернулась и резким взмахом направила клинок к его шее. Чужак увернулся от её руки и тоже атаковал. Они кружили так, огрызаясь выпадами пока к шошону не подоспела подмога.
Дэбасиге очутилась с одним только ножом в окружении врагов.
Она опустила руки. Её запястья крепко связали ремнями и потащили девушку к остальным пленникам.
Ряды конокрадов сильно поредели. Убитые валялись чуть поодаль, на том месте, где только что развернулась битва. Остатки их отряда - окровавленные, ослабшие - были связаны. Ни одному из них не удалось уйти.
Дэбасиге нашла глазами Гиниу. Тот был жив, но ранен - голова его была вся в крови.
- Девка-то красивая, - сказал кто-то из чужаков насмешливо, увидев Дэбасиге, и в глазах Гиниу мелькнула настоящая ярость.
Резким рывком он повалил на землю конвоира, что стоял неподалёку от него.
- Беги! - крикнул он и со связанными руками, заметался среди толпы. Снова раздались выстрелы, поднялся гомон и крик.
Дэбасиге подцепила зубами шнурок на шее, перепилила сверкающим кинжалом худые ремни на своих запястьях. Невдалеке стояли кони, которых они перевезли с собой, и она бросилась к ним.
Она вскочила на первую попавшуюся лошадь и ударила её пятками в бока. Выстрелы теперь гремели в её сторону. Дэбасиге пригнулась к шее лошади и помчалась прочь.
Через несколько часов измученный конь пал, увлекая за собой девушку. Она с трудом поднялась и потёрла запылённые глаза. Надо собрать на другом берегу их союзников, рассеянных по равнинам конокрадов. Надо помочь своим. Но придут ли на помощь? Нет, конечно не придут.
Ваби-Манидо был прав. Она уже не может никого спасти. Время акайна и прочих народов кончилось.
Она упала на землю, а когда открыла глаза, солнце было в зените, и над ней, то сужая, то расширяя круг, парили птицы-падальщики. Девушка стала рвать руками траву, чтобы не закричать. Она уткнулась головой в землю, чтобы подавить вопль, и трава с песком набилась ей в рот. Слёзы жгли ей горло и глаза.
- Почему? - спросила она, - почему, великий шаман, ты умер и не видишь всего этого, а я должна?
Через месяц, скитающаяся между городами Дэбасиге узнала, что все захваченные на переправе конокрады были скальпированы и казнены.
***
Трубка в зубах Ворожеи давно остыла и перестала дымиться. В лунном свете блестели лишь глаза и кулон на шее, заточенный в форме ножа.
- Она долго плакала по ним, - сказала она, - особенно по Гиниу. А потом её слёзы высохли навсегда.
Морщинистые руки ловко свернули циновку, закинули её на плечи. Ворожея встала и пошла вниз по улице. Я брёл вслед за ней, смутно надеясь на продолжение этой, последней истории, но старуха молчала.
- Что же случилось с Дэбасиге? - спросил я наконец, когда Ворожея уже ступала в глубокий мрак переулков.
Старуха остановилась и посмотрела на меня.
- Она давно умерла, - сказала она.
- Она попала на небо?
- Нет. Пока нет. Но, думаю, Великая река памяти ждёт её.
В темноте я не сразу заметил, что Ворожея показывает пальцем в небо. Прямо над нами и вправду струилась другая река, сверкающая, как жемчужная пыль. Млечный путь лентой пролёг между домами. В нём были миллиарды звёзд.
***
Из письма Генри Л. Издательскому дому Бостона, 18** год.
"С Божьей помощью отсылаю вам в редакцию свою первую поэму; надеюсь, что она найдёт широкий отклик вскоре после печати. Рассказ мой не является выдуманным, и отчасти он вдохновлён историями старухи, с которой я общался некоторое время в детские годы. На её долю выпало наблюдение за постепенным угасанием культуры своего народа, оттого, думаю, её легенды исполнены некоторой лирической прелести.
Хоть с тех пор прошло немало лет, я до сих пор думаю о той старухе, Ворожее. Конечно, она уже давно умерла. Но как? И какими были её последние дни? Правдивы ли были её истории? Конечно, всего сейчас я знать не могу, могу лишь подивиться изобретательности легенд наивной язычницы. Однако, как бы наивны ни были языческие верования индейцев, они очаровали меня.
И сейчас, отсылая вам эту историю, я могу надеяться лишь на одно: что Ворожея наконец-то достигла Великой реки памяти, и хоть там она может обрести минуту счастья среди гор и лесов, древней родины акайна".