Паутина и сталь

Башня Старка. Глубокая ночь. Лаборатория.

Когда Тони поднял голову от голограммы, Питер стоял в дверях.

— Ты снова здесь? — его голос был натянут, почти раздражён.

— Прости. Я просто хотел узнать, спустишься ли ты... ко мне, — пауза. — Ты не спал две ночи, Тони.

— Я работаю. Это не преступление, — сухо.

Питер зашёл ближе, оперся о стол. Его лицо было уставшим. Но глаза — острыми.

— А игнорировать меня — это что?

— Не начинай.

— Я не «начинаю», Тони. Я пытаюсь. А ты — каждый раз, когда становится немного страшно — закрываешься.

Тони сжал пальцы в кулак.

— А ты каждый раз, когда я не глажу тебя по голове и не прижимаю к груди, думаешь, что я тебя бросаю.

— Потому что ты молчишь. Ты исчезаешь в своей голове, и я больше не знаю, с кем говорю — с тобой или с твоей виной. А я не могу быть рядом с человеком, который любит меня только тогда, когда я ему подчиняюсь.

Тишина.

Глухая, рвущая, как свист в ушах после взрыва.

— Скажи это ещё раз, — хрипло произнёс Тони. — Скажи, что я использую власть, чтобы держать тебя рядом. Чтобы не быть одному. Потому что, может быть, это правда, и я не хочу больше это скрывать.

Питер смотрел на него. Накал — страшный. Он дышал тяжело. Глаза полные слёз, но он не отступал.

— Иногда мне кажется, ты боишься быть любимым по-настоящему. Потому что если я люблю тебя, несмотря на слабости — ты не можешь это контролировать. А тебе надо контролировать. Всегда.

Тони медленно подошёл. Лицо его стало жёстким, голос — хриплым.

— И ты? Ты хочешь быть игрушкой, Питер? Хочешь, чтобы я придумывал тебе наказания, чтобы ты чувствовал хоть что-то? Потому что, может быть, ты не мой подчинённый. Может быть, ты просто маленький мальчик, которому нравится быть наказанным, потому что он не умеет иначе получать любовь?

Это было слишком.

Питер шагнул назад. Как будто его ударили. Но не физически.

— Пошёл ты, — прошептал он. — Ты не имеешь права говорить со мной так. Даже если это правда.

Тони замолчал. И впервые — опустил глаза.

— Я боюсь тебя потерять, — сказал он, почти шёпотом. — И я делаю всё, чтобы это произошло.

Питер смотрел на него. Его губы дрожали, руки сжались в кулаки.

— Тогда сделай. Потеряй. И посмотри, останется ли кто-нибудь, кто согласится быть рядом с тобой, когда ты снова выберешь свою боль, а не человека.

Позже. Тони — в одиночестве. Квартира.

Он не помнил, как добрался до спальни. Только пустота. И запах на простынях — Питер. Всё ещё свежий.
Он прижался лицом к подушке и не заплакал — потому что злость сожгла даже слёзы.

В голове снова звучали слова Питера.

"Я не могу быть рядом с человеком, который любит меня только тогда, когда я ему подчиняюсь."

Он хотел сказать: "Это не так."
Но разве не было?

Когда Питер был спокойным, добрым, предсказуемым — Тони цвёл.
Когда он требовал, упрекал, оставался собой — всё рушилось.

Он не хотел слабости. Он хотел контроля.

И теперь он сидел в одиночестве, среди миллиона изобретений — и не знал, как собрать себя.

Питер. В доме Мэй.

— Всё в порядке, Пит? — спросила она, но он только кивнул.
Закрылся в ванной.
Смотрел в зеркало.

В его горле всё ещё стоял крик. Не потому что Тони был жесток.
Потому что он сам хотел быть им любимым настолько, что соглашался на всё.

Он плакал — не от обиды, а от того, что не знает, кем быть, если не быть "идеальным подчинённым".