Паутина и сталь

Башня Старка. Вечер. Лабораторный этаж.

Он видел это издалека.

Питер смеётся. Громче обычного. Чуть наклоняется вперёд, чтобы лучше слышать — или чтобы её рука «случайно» коснулась его локтя. Его голос мягкий, глаза сияют. Как всегда, когда он пытается быть вежливым.

Она — новая ассистентка, умная, амбициозная, с красивой улыбкой и абсолютной уверенностью в том, что умеет флиртовать между формулами.
Тони знал этот взгляд. Он сам его изобрёл.

Он постоял у стеклянной стены.
Ждал.
Ждал, когда Питер повернётся. Когда ощутит его взгляд.

Но Питер не повернулся.

Спустя час. Квартира Тони. Тот же этаж.

— Она милая, правда? — голос Тони был почти ледяным. — Кажется, у вас было весело.

Питер моргнул. Резко повернулся от окна.

— Что?

— Лиз. Или как её? Лия? Люси? — он пожал плечами. — Просто интересно, сколько ещё нужно провести репетиций, чтобы ты наконец заметил, что это не просто работа.

— Ты серьёзно сейчас?

— А ты?

Тони бросил пиджак на спинку кресла. Медленно подошёл ближе.

— Я наблюдал за вами. Ты наклоняешься к ней, смеёшься, смотришь, как она касается твоей руки, — в голосе его всё ещё было спокойствие, но оно звенело. Болью. Контролем. И чем-то глубже.

— Я вёл себя вежливо, Тони. Ничего больше. Или теперь мне нельзя просто разговаривать с коллегами?

— Тебе можно всё. Только потом не удивляйся, что я вспоминаю, каково это — терять доверие.

— Ты не имеешь права сравнивать меня с...

— Я имею право злиться. И я имею право хотеть, чтобы мой парень знал, где его место, когда дело доходит до близости.

Тишина.

Питер выдохнул. В его глазах мелькнула боль. И вызов.

— Хорошо. Тогда покажи мне, где это место.

Напряжение, контроль, доминирование.

Они не разбиваются на поцелуи. Они сталкиваются. Как две встречные волны.

Питер оказывается прижат к стене. Тони рядом, его тело горячее, как костюм в бою. Он держит его запястья — не сильно, но с ясно обозначенным правом.

Контроль. Власть. Безопасность.

— Скажи, чей ты, — шепчет Тони. Глубоким голосом, низко, прямо к уху.

— Твой, — глухо отвечает Питер.

— Не слышу.

— Твой, — сквозь зубы, дрожа.

Тони отступает на шаг, но только затем, чтобы повернуть его. Схватить за подбородок. Заставить смотреть.

— Тогда веди себя соответственно. Или я буду напоминать. Вот так.

Каждое движение становится утверждением. Не местью — но воспоминанием о границах. О принадлежности.

Рубашка Питера на полу. Следом пальцы Тони — по ключице, вдоль рёбер, вниз, туда, где начинается тишина внутри страха.

Он не говорит «люблю». Он говорит телом: я всё ещё здесь. Даже если ты вёл себя так, будто мне всё равно.

Питер принимает каждую минуту — не как наказание, а как признание: его любят настолько, чтобы бороться за него.
Даже если это борьба — с ним самим.

После — в молчании.

Они лежат на кровати. Питер почти засыпает, наполовину укрывшись плечом Тони.

— Прости, — шепчет он. — Я не хотел, чтобы ты сомневался.

Тони гладит его волосы, медленно, долго.

— Я не сомневался в тебе. Только в себе.

Питер поворачивает лицо к нему.

— Я твой. Даже когда глупо улыбаюсь кому-то в лаборатории. Даже когда путаюсь. Даже когда забываю, что мне повезло быть с тобой.

Тони целует его в висок.

— Я не хочу тебя ломать. Только напомнить, что я здесь. Всегда.

— Ты не ломаешь. Ты держишь, — шепчет Питер. — Иногда мне это нужно.

Они не говорят больше.

Только слушают биение сердца друг друга.
Где нет фальши.
Нет чужих рук.
Только правда — пусть и грубая, но их.