Квартира на чердаке
Они были молоды, бесстрашны и непокорны. Наверное, большинство людей в юности именно такие. Терять еще особо нечего, но сердце рвется из груди и реагирует слишком остро и эмоционально на все события происходящие в жизни. «Когда деревья были большие» – это не про детство, скорее именно про молодость. Каждая мелочь кажется значимой. Сердце разбитое случайно встреченным человеком кажется неизлечимым, любовь космической, а ненависть после расставания совершенно всепоглощающей. За свои идеалы хочется биться не на жизнь, а на смерть и доказывать свою правоту любой ценой, ведь мир играет невозможно яркими красками, которые сверкают и переливаются на солнце. Все это кажется даже слишком. Бесчисленное количество ошибок совершается в юности. И каждый раз мир будто рушится и возводиться человеком заново, с нуля и фундамента, потому что все слишком сильное, эмоциональное и важное. Так было и в их жизнях.
Они познакомились пару месяцев назад в университете. Он изучал английскую литературу, она историю искусств. Казалось бы, эта история стара как мир, но все-таки, что-то в них было такое, что так и просилось на бумагу.
Случайный прохожий скорее всего даже не обратил бы на нее внимание, потому что она не была невероятно красивой, ничем не выделялась, но она незримо отличалась. Она была особенной и поэтому те, кто знакомился с ней лично, глубоко застревали в ее сетях, не имея возможности выбраться. Попадая в ловушку собственных мыслей, все кто знал ее не мог выбросить из головы эту девушку. Возможно, это был огонь, который горел в ее глазах, та увлеченность, с которой она подходила к делу, а может быть людей влекла некая загадка, которую она с трепетом хранила в своем образе. Длинные и кудрявые рыжие волосы очень этому образу соответствовали, ведь легкий макияж и небольшое количество блесток делали ее похожей на какую-то лесную нимфу, а возможно самую настоящую ведьму.
Он же наоборот привлекал внимание с первого взгляда, а потом лишь подтверждал, что он его стоит. Харизматичный, с хорошим чувством юмора, он все равно всегда не вписывался, также как и она. У него были классические совершенно кинематографичные короткие черные кудри, как у героев фильмов о Франции или Италии 80-х годов, голубые отдающие в синеву глаза и черные водолазки, которые являлись неотъемлемым элементом его образа уже много лет. Он никогда не боялся отличаться, привлекать внимание, также как и она, но при этом уже давно понял, что иногда намного проще слиться с толпой, не выделяться, быть как большинство. Но это незримая существовавшая и в нем загадка, тайна и свела их, когда однажды во время большой университетской вечеринки на улице начался настоящий ураган, они были единственными людьми, кто остался стоять под открытым небом. Она, потому что не могла отказать себе в удовольствие насладиться летней грозой, ведь это так романтично и так похоже на какой-нибудь старый фильм или классический роман, хотя и точно знала что ее белое платье мгновенно станет прозрачным. Он, потому что ему осточертели одинаковые люди, которые обязательно стремились быть как кто-то другой, будь то какой-нибудь кумир прямиков из Голивуда или вымышленный герой. Когда на ее плечи опустилось чужое тяжелое от воды пальто, они впервые столкнулись взглядами. Одинаково бездонными, потерянными, одинокими. Ее почти черный, состоящий из гари и пепла прошлого и настоящего. Его синий, словно гладкая поверхность глубокого моря, в котором тонет незнакомец. В ту секунду и началась эта история, ведь два человека позволили друг другу увидеть в своих глазах намного больше, чем обычно позволяли незнакомцам.
Она любила ходить по квартире голой, он любил на нее смотреть. Они ночевали в крошечной квартире под крышей в самом центре города. Туда буквально влезла только кровать помимо оборудованных ванной и кухни, но они умудрились поставить еще и угловой книжный шкаф, хотя смысла в нем особо не было, потому что книги все равно валялись абсолютно повсюду.
Она стояла около плиты, наблюдая за подходящим кофе, чтобы успеть снять его до того как он окажется на плите. Комната наполнялась утром. Запах кофе медленно проникал в легкие, становясь единственным воздухом, а звуки куда-то спешивших машин, лающих собак и сонных людей, доносящиеся из окна, напоминали двоим людям, которые считали часы лишь условностью, об утре царящем за окном. Он наблюдал за ней, лежа на кровати на смятых с ночи простынях, за ее медленным движениями бедрами в такт каким-то своим мыслям и за рутинными движениями рук, готовящих кофе для них обоих. Они жили в каком-то совершенно своем мир, где все вокруг замирало стоило им лишь захотеть. Ночами наслаждаясь друг другом, днем они сверкали для всего мира еще ярче, надевая маски. Все что их интересовало в их мире это литература и искусство. Они часами могли спорить о научном труде нового молодого философа, загадки личности очередного писателя или смысле картины, привезенной в ближайшую галерею на гастроли. Они вели эти бессмысленные для мира дискуссии как друг с другом, так и со случайными людьми или университетскими знакомыми. Они добровольно отказывались от реальности, замыкаясь в своем мире.
Он наконец-то поднялся с кровати и подошел к ней, привычным движением накидывая на плечи свою рубашку. Она лишь улыбнулась на этот жест. Разлив кофе по чашкам, одну протянула ему и направилась в сторону подоконника, где лежала пачка сигарет и спички. Запахнув на себе рубашку, она опустилась на жесткую поверхность, поставила рядом чашку, приятно согревающую вечно холодные пальцы, и закурила, все еще чувствуя на себе его пристальный взгляд.
Его желание наблюдать иногда даже пугало, но что-то в этом все-таки было. Под его тяжелым взглядом она словно чувствовала себя защищенной, спрятанной от внешнего мира. Один его взгляд в толпе, на шумной вечеринке или лекции, когда в классе царит совершенно мертвая тишина, и все словно становилось немного лучше, светлее. Паника отступала и снова появлялись цвета.
А для него просто видеть ее было достаточно, чтобы находить силы дышать, просто знать, что есть хотя бы один человек, который его понимает, который видит и знает. Он всегда довольно хорошо умел читать людей, понимать их эмоции, чувствовать меняющееся настроение, поэтому для всех был тем другом, который оказывается рядом в тяжелый момент и умеет поддержать. Он брал ответственность за друзей, за семью на себя и порой эта ноша оказывалась слишком тяжелой. Он ломался под ней, словно фигурка из самой дешевой бумаги. Он брал ответственность, поддерживал, решал чужие проблемы, потому что был таким человеком, потому что не умел не быть таким, хотя знал, что не должен, потому что никто не делал того же для него и каждый раз все заканчивалось в холодной пустой ванной с запястьями, порезанными с хирургической точностью, чтобы причинить себе боль, контролируемую и необходимую, но не причинить вреда никому другому и не обременить своей смертью кого-то из окружающих. В этом мире состоящем для него из боли и ответственности, она стала тем самым необходимым глотком воздуха и свободы от его обычной жизни. Холодными осенними ночами рядом с ней он мог не думать об ответственности, о чужих проблемах и о том, что будет завтра. Он смотрел на нее, дышал с ней одним воздухом, делил сигареты и все это происходило просто в моменте. Без следующего месяца, когда придет время платить за следующий семестр, а денег не хватает даже на еду, без завтра, когда нужно будет сначала полдня учиться, а потом впахивать на работе, просто чтоб не умереть с голоду, да даже без следующего часа, когда придется уснуть и снова столкнуться с ночными кошмарами и призраками прошлого.
Они никогда не спрашивали друг друга о жизнях, которые они живут, словно это что-то непристойное, не предназначенное для обсуждений. Они хранили свой хрупкий мир в тайне от всей остальной реальности. Дверь в небольшую квартиру на чердаке была словно их персональным порталом в другой, лучший мир, где не существует ничего кроме друг друга и искусства.
Она видела шрамы на его запястьях, чувствовал огрубевшие ладони, которые казались бы должны были быть предназначены для какого-то высокого искусства: живописи или музыки, но мозоли на длинных пальцах говорили лишь о тяжелом физическом труде, с которым он ежедневно сталкивался. Но она притворялась, что не видит, не чувствует, позволяя ему забыться хотя бы на несколько часов. Он платил ей той же монетой и никогда не спрашивал про синяки, появляющиеся на юном теле с завидной регулярностью. Просто делала вид, что их нет и дарил ей всю любовь и нежность, на которую был способен, давая отпустить себя и не чувствовать боли всего пару часов посреди темной ночи.
Две израненные и искалеченные души, они учили друг друга заново дышать и не бояться засыпать по ночам, потому что точно знали, что помимо всей боли, что ждет их завтра, вечером они вернуться в маленькую квартиру в посреди города и на рассвете будут курить, лежа на смятых простынях и наслаждаясь мгновениями спокойствия.