Брак по обману

Айлина

Сознание возвращалось ко мне медленно и неохотно, как сквозь густой-густой сироп. Первым делом я почувствовала головную боль. Не просто легкий дискомфорт, а настоящий молот, методично долбящий изнутри по вискам и затылку. Я застонала, пытаясь зарыться лицом в подушку, и только тогда осознала странность.

Подушка была моя. Одеяло было мое. Но на ощупь... на ощупь я была не в том черном латексном платье, в котором уехала. Ткань, касавшаяся кожи, была мягкой, шелковистой. Я медленно, с трудом приоткрыла глаза, зажмурившись от полоски солнечного света, пробивавшейся сквозь шторы. Я была в своей ночнушке. В той самой, нежно-голубой, которую так любила.

Паника, холодная и липкая, поползла по спине. Как? Почему?

Я приподнялась на локтях, и комната поплыла перед глазами. Обрывки воспоминаний, как осколки разбитого зеркала, начали складываться в уродливую картину. Клуб «Элизиум». Грохочущая музыка. Бесконечные бокалы с чем-то золотистым. Марк... Лиза... Смех, слишком громкий, слишком истеричный. Потом... потом лестница. Я поднималась на второй этав, ища туалет.

И тут... тень. Высокая, худая фигура, преградившая путь. Рассел Уильямс. Его ледяные глаза, его пальцы, впившиеся мне в руку выше локтя, как стальные тиски. Холодный, безразличный голос, который что-то говорил, но я не разбирала слов, лишь чувствовала животный, первобытный страх. Он тянул меня куда-то, а мои ноги не слушались, подкашивались.

И тогда... откуда-то снизу, сквозь гул музыки, прорвался другой голос. Напряженный, злой, но такой желанный.

— Айлина!

Даррен. Он мчался к нам по лестнице, его лицо было искажено не гневом, а чем-то другим. Страхом? Нет, не может быть. Но в его глазах... в его глазах я увидела панику. Настоящую, неконтролируемую.

Следующий кадр: он уже рядом, он вырывает мою руку из хватки отца, и вот он подхватывает меня на руки. Я помню ощущение невесомости, крепкие мышцы его плеч, запах его кожи — дорогой парфюм, смешанный с потом и чем-то неуловимо своим, мужским и безопасным. Я прижалась к его шее, вдыхая этот аромат, как утопающий хватается за соломинку. Это было... хорошо. Неловко, стыдно, но так хорошо.

Потом машина. Рычание мотора. Я сидела рядом, и мир за окном плыл, расплывался. Я смотрела на его профиль, освещенный огнями города. На сжатые челюсти, на руки, так крепко сжимающие руль. И мне... мне захотелось его растормошить. Сломать эту холодную маску.

— Ты знаешь... даже когда ты злой... ты чертовски сексуальный, — выпалила я, и мой язык заплетался. Я говорила всякие глупости. Пошлые, неуместные. Я пыталась шутить, икала. Он не смотрел на меня, лишь напрягся еще сильнее. А потом... потом провал. Темнота.

И вот я здесь. В своей кровати. В ночнушке. Значит, он... он принес меня. Раздел? Переодел?

От одной этой мысли по телу разлился жар стыда. Я снова застонала, на этот раз от морального похмелья, которое было в тысячу раз хуже физического. Я не могла выйти из этой комнаты. Не могла смотреть ему в глаза. Он, конечно, сейчас кипит от злости. И он имеет на это полное право.

Я провалялась в постели еще добрый час, пытаясь собрать остатки самоуважения. В конце концов, голод и жажда заставили меня подняться. Я надела первую попавшуюся пару велосипедок и спортивный топ — ничего откровенного, просто удобно. Лицо в зеркале было бледным, волосы — спутанными. Я смотрела на свое отражение с отвращением.

Спускаясь вниз, я молилась, чтобы его не было дома. Гостиная и столовая были пусты. В воздухе висела звенящая тишина. В кухне я нашла только дворецкого, Артура, который с невозмутимым видом расставлял фарфор.

— Артур, — начала я, чувствуя, как горят щеки. — Доброе утро. Вы... вы не знаете, где Даррен?

— Мистер Уильямс в своем кабинете, мадам, — ответил он, не поворачиваясь.

— А... — я перевела дух. — Артур, а вы... вы не помните, как мы вернулись вчера? Я... я кажется, была не в себе.

Он на секунду остановился и повернулся ко мне. Его лицо оставалось вежливым, но в глазах я прочитала легкое осуждение.

— Мистер Уильямс внес вас в особняк на руках, миссис Уильямс. Вы были... не в состоянии идти самостоятельно. Он отнес вас в спальню.

Мне захотелось провалиться сквозь пол. «Внес на руках». Картина была слишком унизительной.

— И... и все? — прошептала я, боясь услышать ответ.

Артур покашлял.

— Он отнес вас в комнату. Немного побыв там некоторое время, а затем вышел и выключил свет.

«Побыл там некоторое время». Эти слова отдались в моей голове оглушительным гулом. Значит... это был он. Не горничная. Он. Он принес меня, он... Он снял с меня это дурацкое латексное платье. Его пальцы касались моей кожи, расстегивал молнию на спине... Он видел меня такой - беспомощной, пьяной, отвратительной. Я пробормотала «спасибо», налила себе стакан воды, проглотила таблетку и почти бегом ретировалась из кухни.

Мне нужно было куда-то деться. Выместить эту энергию стыда и злости. Спортзал. Идеальный вариант.

Он располагался в западном крыле особняка — просторное, залитое светом помещение с панорамными окнами. Я включила громкую, агрессивную музыку в наушниках, заглушая собственные мысли. Сначала я просто сидела на коврике, пытаясь медитировать, дышать, но воспоминания о вчерашнем дне, о его руках, о его запахе, о словах отца — все это лезло в голову.

Тогда я перешла к йоге. Резко, почти агрессивно, принимая позы. Наконец, я встала в «Собаку мордой вниз», уставившись в пол, чувствуя, как растягиваются мышцы задней поверхности бедра. Мир сузился до моего дыхания и точки на коврике. Я была сосредоточена. И именно поэтому не услышала, как дверь в зал открылась.

Я закончила упражнения, подняла голову, чтобы перейти в следующую, и замерла. В проеме двери, облокотившись на косяк, стоял Даррен. Он был в спортивных шортах и майке. Его лицо было серьезным, непроницаемым. Он смотрел на меня. Я не знала, как долго.

Я резко вытащила наушники.

— Что ты тут делаешь? — спросила я, и мой голос прозвучал резче, чем я хотела.

Он вошел в зал, его движения были плавными и полными скрытой силы.

— Это мой дом. И мой спортзал. Или ты уже и это решила присвоить? — его тон был ледяным.

Моя собственная защитная броня с щелчком встала на место.

— Я просто спросила. Не нужно делать из мухи слона.

Он подошел к турнику, висевшему на стене, и легко подтянулся несколько раз, прежде чем ответить. Мускулы на его руках и спине играли под кожей.

— Просто интересно, хватит ли у тебя сил на занятия после вчерашних подвигов. Ты, кажется, уже выдохлась.

— Я в полном порядке, — фыркнула я, скрестив руки на груди.

— Не похоже, — он спрыгнул и повернулся ко мне. — Напомнить, чем это закончилось? Клуб? Пьяные пляски? Мой отец? Или ты опять все стерла из памяти, как неудобную правду?

— Я все прекрасно помню! — выкрикнула я, чувствуя, как закипаю. — И я прекрасно помню, как ты меня оттуда вытащил. За что, кстати, спасибо. Но, видимо, зря. Лучше бы оставил твоему отцу «учить меня быть послушной женой», да?

Его лицо исказилось от гнева. Он сделал шаг ко мне.

— Ты вообще понимаешь, что могло бы случиться, если бы я не приехал? Ты думаешь, он бы просто отвел тебя в сторонку и прочитал лекцию о морали? Ты не знаешь его, Айлина! Это могло кончиться намного, намного хуже.

— А что, раздевать и переодевать меня — это не «хуже»?! — взорвалась я. — Это было абсолютно необязательно!

Он фыркнул, и в его глазах вспыхнули искры презрения.

— Проснуться в том латексном уродстве, в пьяной блевотине и с макияжем, как у падшего ангела? Думаешь, это было бы приятнее? Ты бы посмотрела на себя в зеркало и умерла от стыда. Я избавил тебя от этого зрелища. Хотя, — он окинул меня насмешливым взглядом, — возможно, зря. Может, это пошло бы тебе на пользу. Наглядный урок.

Я смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Он был так жесток. Так несправедлив. Он видел только мою ошибку, но не видел причину. Не видел свою собственную роль в том, что я оказалась в этом клубе.

— Ты... ты просто ублюдок, — прошептала я, и голос мой дрожал от бессильной ярости.

— Это уже ближе к истине, — холодно парировал он. — Лучше ублюдок, который тащит тебя из дерьма, чем наивный дурак, который толкает тебя в него.

Больше не было сил это терпеть. Я резко развернулась и почти побежала к выходу, чувствуя его взгляд на своей спине. У самой двери я обернулась. Он уже снова подтягивался на турнике, словно ничего не произошло. Но я успела заметить — уголок его губ был надменно поднят. Он победил. Он выиграл эту ссору. И он знал это.

Я выскочила из зала, и дверь захлопнулась за мной с оглушительным стуком, который не мог заглушить гул унижения в моих ушах. Он снова надел свою маску. А я снова позволила ей ранить себя. Игра продолжалась, и я снова проигрывала.

Даррен

Ночь была долгой и беспокойной. Я не спал. Ворочался, вставал, пил воду у мини-бара, смотрел в темноту окна. Перед глазами стояла она. Сначала — испуганная, пьяная, беспомощная в моих руках. Потом — та, что бормотала в машине пьяные глупости, от которых сжималось не только сердце, но и нечто пониже. А потом... потом та, что лежала в постели, такая беззащитная, что хотелось прикоснуться, провести рукой по щеке, пообещать, что все будет хорошо.

Но ничего хорошего не будет. Я знал это с той самой минуты, как увидел отца, держащего ее за руку. Его взгляд сулил не просто гнев, а расплату. И я, своим импульсивным рывком, бросил ему вызов. Публично. На глазах у десятков камер.

Я ждал звонка всю ночь. Ждал, что дверь в спальню распахнется и войдет его помощник — Ларс с парой громил. Но звонок не раздавался. Дверь не открывалась. Эта тишина была хуже любых угроз. Она означала, что он обдумывает свой ход. И этот ход будет сокрушительным.

Утром я отправился в кабинет, чувствуя себя так, будто меня переехал каток. Голова была тяжелой, веки налиты свинцом. Я попытался заняться бумагами, но цифры и отчеты плыли перед глазами. Все, что я мог делать — это ждать. Мы ждали ужаса. Не дня, не разборок, а настоящего конца всему этому хрупкому карточному домику, который мы с Айлиной по неосторожности называли браком.

Чтобы хоть как-то избавиться от напряжения, я отправился в спортзал. Физическая усталость была единственным, что могла заглушить усталость душевную. Но едва я подошел к двери, как услышал музыку. Осторожно заглянув внутрь, я увидел ее.

Айлина. Она занималась йогой. В тех самых велосипедках и топике, которые облегали ее тело, подчеркивая каждый изгиб. Она стояла в позе «Собака мордой вниз», и я не мог оторвать взгляд от линии ее ног, спины... Она была потрясающе красивой. И в этот момент, сосредоточенная на своем дыхании, лишенная той язвительной маски, что обычно защищала ее, — уязвимой и настоящей.

Я наблюдал за ней, забыв обо всем. О гневе, о страхе, о надвигающейся буре. В эти несколько секунд существовала только она. И какое-то дикое, иррациональное желание подойти, коснуться ее плеча, сказать... сказать то, что никогда не смогу.

Но потом она закончила упражнение и подняла голову. Ее взгляд упал на меня. И все. Мгновение разрушено. Я увидел в ее глазах вспышку смущения, которая тут же сменилась привычной защитной броней. Мне пришлось надеть свою. Быстрее, чем она наденет свою. Холод, сарказм, отстраненность — мое единственное оружие и моя единственная защита.

Наш диалог был битвой, в которой мы оба знали слабые места друг друга и били без промаха. Я говорил гадости. Намеренно. Я видел, как она закипает, как блестят от обиды ее глаза, и ненавидел себя за это. Но это был единственный способ. Оттолкнуть ее. Сделать так, чтобы она ненавидела меня. Только так, может быть, отец оставит ее в покое. Она — непослушная, строптивая жена, которую я «держу в ежовых рукавицах». Это он может понять. А вот любовь... любовь он уничтожит. Вместе с ней.

После того, как она с позором ушла, я остался в зале. Я бил по груше до тех пор, пока мышцы не горели огнем, а пальцы не содрались в кровь. Но физическая боль была благом по сравнению с душевной.

Вернувшись в кабинет, я погрузился в монитор. Новости. Соцсети. Все было именно так, как я и предполагал. Нас снимали все. Момент, когда я выношу ее из клуба на руках, был на первой полосе каждого желтого издания. «Кризис в семье Уильямс - Уоллес?», «Скандал в «Элизиуме»: Даррен Уильямс спасает пьяную жену из лап свекра!», «Что происходит за закрытыми дверьми, самой главной обсуждаемой свадьбы года?».

Это был кошмар. Идеальный шторм. Отец ненавидит публичные скандалы, особенно те, где он выставлен в дурном свете. А здесь он был тем самым злодеем, от которого герой спасает принцессу. Он этого не простит. Никогда.

Я ждал его звонка. Каждая секунда тишины была невыносима. Он либо еще не проснулся, либо... либо придумывал наказание, которое будет по-настоящему ужасающим.

Чувствуя звериный голод, я спустился на кухню. И застал там ее. Айлина сидела за столом, уткнувшись в телефон. На ее лице было написано отчаяние. Она листала новости, те самые. Я видел, как она замирала, читая очередной заголовок, и ее пальцы сжимали телефон так, что костяшки белели.

Мне снова стало ее жалко. Но я не мог этого показать. Вместо этого я позволил себе короткую, язвительную ухмылку.

— Ну что, героиня светской хроники? Довольна славой?

Она подняла на меня взгляд, полный ненависти.

— А ты — доволен? Доволен, что теперь все видят, какой ты «замечательный» муж, который таскает свою пьяную жену по клубам? Поздравляю, твой образ идеального сыночка тоже дал трещину.

Она была ядовита. И, черт возьми, прекрасна в своем гневе. Мы завтракали в гнетущем молчании. Звук вилки о тарелку резал слух. Воздух был наэлектризован ожиданием. Мы оба знали, что это затишье — ненадолго.

И тогда мы услышали это. Почти одновременно. Звук подъезжающих машин. Не одной. Двух. Я подошел к окну. Сердце упало.

К подъезду особняка, с интервалом в несколько секунд, подкатили два роскошных лимузина. Я узнал их мгновенно. Первый — длинный, черный, бронированный «Роллс-Ройс» моего отца. Второй — темно-бордовый «Бентли» Джонатана Уоллеса.

Ледяная волна страха накатила на меня, сдавив горло. Они приехали вместе. В одно время. Это не было совпадением. Это был сговор. Или ультиматум.

Я встретился взглядом с Айлиной через стол. Все ее дерзкое спокойствие испарилось. В ее широко раскрытых глазах читался тот же самый, животный ужас, что сковал и меня.

Конец. Он настал. Прямо сейчас. И мы оба это понимали.