Болезненное молчание
Следующие дни стали невыносимо тихими.
Хенджин больше не кричал. Он вообще почти не говорил. Утром уходил раньше обычного, возвращался поздно, проходил мимо Миен так, будто её не существовало. Ни взглядов, ни вопросов — только холодная вежливость, от которой становилось больнее, чем от крика.
Миен несколько раз пыталась заговорить.
— Хенджин... — начинала она, когда он снимал куртку.
— Я устал, — коротко отвечал он и уходил в другую комнату.
Телефон лежал рядом, но сообщений от него не было. Даже когда они сидели в одной квартире, между ними словно выросла стена. Миен ловила себя на том, что прислушивается к каждому его шагу, надеясь, что он остановится, скажет хоть что-нибудь. Но он молчал.
Однажды она не выдержала.
— Ты можешь хотя бы посмотреть на меня? — голос дрогнул. — Я не сделала ничего настолько ужасного, чтобы вот так...
Хенджин медленно поднял глаза. В них не было злости — только усталость.
— Хуже всего не то, что ты сделала, — тихо сказал он. — А то, что мне теперь нечего сказать. Я боюсь, что если начну — снова сорвусь.
Он отвернулся. И это было самым болезненным.
Миен осталась одна в комнате, понимая, что молчание давит сильнее любого скандала. Оно не давало ни прощения, ни конца — только неопределённость и чувство, что они оба застряли между «ещё вместе» и «уже нет».