3. Кольцо
3. Кольцо
Правило третье: держаться подальше от тех, от кого не дождаться взаимности.
— ...Ты хочешь, чтобы тебе предсказали будущее по «Книге Перемен»? Что за чушь. Я и так могу предсказать наше будущее, — саркастически говорит Дункан. – Мы помрем с голоду, если Добрейшая Чэн не даст нам в ближайшие дни еще какое-нибудь задание.
Шей поднимает брови:
— Да нам же после забега в «У-син» целую прорву денег заплатили.
Дункан озадаченно чешет в затылке.
— Ну, ты не предупредила, что надо экономить...
— А ты не предупредил, что тебе нужен бухгалтер, — говорит Шей сухо. — Ты что, уже все потратил? Как это вообще возможно? Ты что, кредстики на завтрак ешь?
Дело происходит в каюте с компьютером, которая служит им чем-то вроде конференц-зала, а также столовой. Рактер режет шайбу пуэра тонким, как шило, ножом (сойкофе он не выносит — мозг от него работает скверно) и краем глаза наблюдает за ссорящимися братом и сестрой. Вмешиваться в ссору он, разумеется, не собирается.
— Шей, сама знаешь, оружие и боеприпасы недешево стоят. Ну, и в зале маджонга немножко потратил... Немножко. И вообще, чего ты распсиховалась?
— И правда, — говорит Шей зло. — Это же такая ерунда — деньги.
Рактер хорошо чувствует невидимую стену напряжения между Шей и ее братом. Воздух словно застывает и хрустит крошечными льдинками.
Братом. Это звучало бы абсурдно, даже если бы Шей не была эльфом, а Дункан – орком: настолько они разные. Рактер знает, что эти двое вместе с детства — подружились еще до того, как Рэймонд Блэк их приютил. Какое-то время он гадал, что их свело. Что обычно сводит вместе слабых и несчастливых? Нужда.
Вот только Шей уже давно не была слабой.
И, когда эта мысль приходит Рактеру в голову, он вдруг понимает, каким взглядом Шей смотрит на Дункана сейчас: точно так же она глядит на нищих, алкоголиков, наркоманов — всей этой публики на улицах Гонконга с избытком; в ее взгляде нет злости или чего-то в этом роде — но и ни капли тепла тоже нет.
Тут она, видимо, вспомнив, что они с Дунканом в конференц-зале не одни, проводит рукой по лбу — точно сбрасывает с себя какое-то марево. Спокойно, немного устало говорит:
— Ладно, Дункан, все нормально. Ты прав, надо советоваться со всеми вами насчет планирования забегов и распределения бюджета. Прости, пожалуйста, что сорвалась. Я что-нибудь придумаю насчет денег. И, конечно, не потащу тебя силком к гадалке, раз тебе это неинтересно.
— Да вообще-то я не то чтобы против... — начинает Дункан, но Шей уже исчезла за дверью, то ли не успев услышать его слова, то ли сделав вид, что не успела.
Дункан в сердцах бормочет по-кантонски:
— «Книга Перемен»... Что еще? Гороскопы?
— Гадание по руке? – услужливо подсказывает Рактер. – Таро? Руны?
— Вот-вот. Это очень глупо. Правда ведь?.. — подхватывает Дункан и поворачивается к Рактеру.
Рактер выдерживает небольшую паузу, рассматривая Дункана своими холодными светлыми глазами. Думает: тот, вероятно, сильно задет, раз готов поделиться своей досадой с кем угодно; задет, разумеется, не интересом сестры к эзотерике, а довольно прозрачным намеком на то, что он сидит у нее на шее.
Это едва ли не первый раз, когда они с Дунканом говорят о чем-то наедине. Брат Шей непонятен и неинтересен Рактеру в той же мере, что и Гоббет, но Гоббет хотя бы забавная; к тому же она постепенно стала к Рактеру дружелюбней, закрыв глаза на его принадлежность к мудакам с кибермозгами . (В целом Гоббет, похоже, ко всем и всему на свете, кроме Из0бель, относится с одинаковым эгоистичным равнодушием, — и слава богу). Но вот Дункан Рактера отчетливо не одобряет. Он тактично старается не слишком явно это демонстрировать, но у него что на уме — то и на языке.
Сейчас Дункан под его взглядом теряется и кривится, запоздало осознав, с кем говорит.
Рактер растягивает губы в почти приветливом оскале:
— Боюсь, у меня нет определенного мнения на счет гаданий. После Пробуждения мир изменился. Ваша сестра умеет прикуривать от пальца, почему бы и предсказаниям будущего не работать?
Дункан теряется еще больше.
— Ну... Шей – это Шей. Она особенная. Она все на свете может. Она... Да вы и сами знаете. Если бы она сама решила научиться предсказывать будущее, я бы не сомневался, что это работает. — Несмотря на обиду, он говорит о сестре с какой-то почти трогательной верой.
— Не пойму, что вы хотите сказать. — Рактер трогает кончик ножа для пуэра, проверяя его на остроту, и слизывает с пальца капельку крови. ("Долбаные чоканутые риггеры", — всплывает на лице Дункана огромными, как в книжках для слабовидящих, буквами). — Вы же не сомневаетесь, что магия реальна? Только позавчера мы столкнулись в «У-син» с духами и магами — даже в излишнем, я бы сказал, количестве — и вы, полагаю, своими глазами прекрасно видели, как Гоббет накладывает заклинания...
— Не, я, конечно, знаю, что магия есть и что она работает, хоть и не особо шарю во всем этом... Огонь, удары молнии, вызов духов. Но... Да вы же сами понимаете! Нормальная магия — это одно. А тут какие-то шарлатаны в идиотских шатрах, — упрямится Дункан. Вообще говоря, Рактер не ожидал, что тот решит развить беседу. При всех недостатках Дункана Рактер вынужден признать, что на кантонском тот говорит намного лучше сестры. — Как можно верить в то, чего не увидеть, не измерить?..
— Меня порой огорчает, что все на свете можно увидеть и измерить, — замечает Рактер.
— Это вас-то, с вашими железяками вместо мозгов?.. — рассерженно восклицает Дункан, чей гнев, похоже, наконец нашел удобное русло. – И если вы такой поборник магии, почему сами ей не научитесь?
— Боюсь, во мне для этого слишком много железяк, — Рактер позволяет просочиться в голос капле иронии.
На лице Дункана отражается искреннее непонимание, и Рактеру приходится вкратце объяснить:
— Любые кибервмешательства отнимают немного Сущности.
Взгляд Дункана не становится более осмысленным. Рактер уточняет:
— Сущность — это особая субстанция, которая, как правило, есть у живых и которой нет у мертвых.
— Как бы душа? — уточняет Дункан.
— Называйте как хотите. Именно эта субстанция дает возможность пользоваться магией.
— А-а. И если заменить руки-ноги на железки, то уже не поколдуешь. Понял. Но моя сестра же не перестала быть магичкой оттого, что сделала себе этот, как его, штекер в голове...
— Пока что датаджек ей не мешает. Но я предупредил Шей, что двигаться дальше в этом направлении опасно.
— Хм... Ну да, вроде логично, но... — Дункан явно хочет одержать победу в споре. — Вы ведь сами только что сказали: до Пробуждения тоже много чего считалось невозможным. Вы бы попробовали, что ль. Эту магию-шмагию.
Рактер терпеливо улыбается, и голос его совершенно спокоен, но Кощей начинает с раздражением скрести конечностями по полу.
— Нельзя быть одновременно магом и риггером. Это просто факт.
— Но вы ведь никогда и не пытались колдовать, верно?.. – настаивает Дункан.
— Я...
Рактер замолкает на полуслове.
Даже мысль об этом кажется абсурдной. Дункан ни черта не понимает ни в магии, ни в технике, он впервые в жизни услышал слово "Сущность" и сейчас спорит с Рактером просто из ослиного упрямства. Но — схемы самовосстановления Кощея работают на магии, а Кощей – вне всякого сомнения, часть самого Рактера, и в сумме эти два факта, некоторым образом...
— А знаете, вообще-то вы правы, это инерция мышления, — мягко и приветливо говорит он Дункану. Тупоумный орк скалится улыбкой победителя. — Кто знает, вдруг магия и технологии и впрямь могут сосуществовать. Благодарю, вы подали мне свежую идею.
Общеизвестно, что замена тела на киберимпланты приводит к потере Сущности, размышляет Рактер, спускаясь к себе в трюм (позади цокает по ступенькам Кощей); но у него никогда и не было Сущности, даже до имплантов. Нельзя потерять то, чего нет.
Быть может, магия несовместима не с отсутствием Сущности как таковым, а с фактом ее потери?.. Или, возможно, просто не стоит пытаться понять, как это работает – ведь не все на свете, в самом деле, можно увидеть и измерить.
Одно из самых ярких его воспоминаний: как он в детстве распотрошил курицу, пытаясь найти объяснение чуду, заставляющему ее дышать и двигаться, и поразился – как такой неуклюжий, уродливый, плохо настроенный механизм может работать? Ответа на этот вопрос он не нашел даже во множестве внимательно прочитанных медицинских справочников: формально понял – как , но все равно не перестал поражаться несовершенству хрупких, так быстро изнашивающихся органов. Непрерывно портящихся, непрерывно умирающих.
А потом, когда он еще чуть-чуть подрос, Пятый Мир закончился, и наступил Шестой. В мир вернулась магия – или, как говорили некоторые, просто стала более зримой, – и кое-что прояснилось.
Но не для него.
Так или иначе, Рактер решает, что сходить вместе с остальными к гадалке, которая предсказывает будущее по «Книге Перемен» — вполне неплохая идея.
Дункан, несмотря на былые возражения, тоже идет.
Шей и Гоббет воодушевлены. Из0бель и Дункан настроены скептично.
Рактеру интересно. Действительно интересно.
***
Название храма не прочитать из-за мощного, как душ, дождя и густых клубов дыма от благовоний. В мокром асфальте отражаются ярко-красные гирлянды фонариков. Ветер швыряет им в лицо горсти воды с таким злорадством, словно готовил это специально к их приходу. Сгорбленные фигурки горожан, бегущие сквозь серую пелену ливня под яркими зонтами или рассекающие лужи на мотобайках и велосипедах в дождевиках, – такой же узнаваемый портрет Гонконга, как пресловутая джонка с красными парусами.
На шатре гадалки, приткнувшемся возле храма, вышиты символы Инь и Ян и восьмиугольник с восемью триграммами ба-гуа, представляющими собой фундаментальные принципы бытия. Внутри шатра – стол с курильницей и несколько стульев. Гадалка неуловимо напоминает Шей и Гоббет (неужели все, кто практикует магию, становятся похожи на городских сумасшедших?): одета в какие-то многослойные драные меха, смуглое лицо без возраста, жирно, неумело подведенные карандашом глаза.
Но гораздо более занимательным Рактеру кажется то, что эмоции колдуньи считать так же сложно, как возраст: излучение от нее какое-то неопределенное — не то чтобы гладкое и ровное, как зеркало, скорее наоборот, невероятно хаотичное, цветом и структурой похожее на груду бурелома.
Она достает из футляра свои инструменты: «Книгу Перемен», завернутую в шелк, и пучок высушенных стеблей тысячелистника. Не спеша расстилает шелк на столике, зажигает курильницу, садится на пятках лицом к югу и делает три низких поклона, затем, зажав в правой руке стебли, плавными круговыми движениями по часовой стрелке трижды проносит их сквозь дым курильницы.
Потом поднимает голову, обводит их всех своими круглыми и черными, как у птицы, глазами и деловито уточняет:
— Сотня нюйен.
Гоббет, которая, как и все остальные, наверняка прекрасно видела вывеску с ценой над входом в шатер, деланно возмущается:
— Сотня?! Да это грабеж среди бела дня!
Шей почти одновременно с ней хитро спрашивает:
— Сотня — это за всех вместе?
Рактер думает, что порой они с Гоббет до жути похожи. Или просто Гонконг всех делает похожими? Здесь каждый волей-неволей научится торговаться, орк и эльф, маг и риггер.
Гадалка, словно прочитав его мысли, насмешливо говорит:
— Гонконг – большой рынок, да? Не поторгуешься – не позавтракаешь?.. Вопрос какой у вас?
— Вопрос?.. – Шей на секунду теряется. – Да тот же, что и у всех... Хотим знать наше будущее.
— И что же, остроушка моя, ты считаешь, у вас одно будущее на всех?
— Ну... Наверное, нет.
— То-то и оно, — с довольным видом кивает гадалка. – Сама ведь все понимаешь, зачем глупые вопросы задавать? Сотня нюйен с каждого, дорогуши. Кто первый?..
Первой за стол усаживается Гоббет – поскольку у нее больше всех опыта в таких делах.
Гадалка делит положенный на стол пучок веток тысячелистника на две части. Это символизирует Инь и Ян. « Великий Предел рождает двоицу образов. Двоица образов рождает четыре символа. Четыре символа рождают восемь триграмм. Восемь триграмм определяют счастье и несчастье. Счастье и несчастье рождают Великое Деяние».
Из правой горки колдунья берет одну ветку и зажимает между пальцами. Потом производит какие-то действия с левой стопкой. И – снова с правой. Рактеру ее действия кажутся совершенно бессмысленными. Но Гоббет напряженно следит за процессом, шевелит губами, подсчитывая, какой получается каждая следующая черта.
— Так, что тут у нас, — тянет гадалка, закончив с последней чертой. – «Сяо-чу», «Воспитание малым». Довольствуйся тем, что есть. Живи в текущем моменте, не трать энергию на сожаления о прошлом и на мечты о несбыточном. Относись к вниманием и любовью к повседневным мелочам, они способны принести уверенность и избавить от сомнений, помочь избежать ошибки и открыть двери к радости. Тебе сейчас нелегко, но скоро все изменится к лучшему. Главное — верить.
— Какая же ерунда, — бормочет Дункан себе под нос. – Это ж этот, как его... Я читал... Какой-то трюк психологический. То, во что все верят, потому что такое можно сказать любому.
— Эффект Барнума, — подсказывает Рактер, тоже шепотом. Дункан недоверчиво говорит:
— Вы ж вроде были на стороне магии...
— Я же сказал: я тут ни на чьей стороне.
Гадалка продолжает всматриваться в Гоббет, словно в книгу:
— Еще у тебя разбалансировка по стихиям. Не ешь так много острого – в тебе и без того слишком много Огня. И пуэр не пей. Только чаи, у которых прохладная природа. И не транжирь деньги на пустяки. – И с типично китайским пренебрежением к личной сфере доверительно советует: — И трахайся поменьше, нечего разбрасываться драгоценной энергией.
— Тебя не спросила, — возмущенно фыркает Гоббет. Но после паузы понуро соглашается: – А вообще твоя правда, бабуля. Как раз вчера вспоминала, сколько духов я не смогла призвать, потому что силенок не хватило... Спасибо. Вот твоя сотня нюйен.
— Чего-о?.. Да ладно!.. – шепчет Дункан. – Нетушки, мою сотню эта мошенница не получит.
Из0бель тоже неодобрительно качает головой:
– Глазам не верю. Чтобы Гоббет – Гоббет! – добровольно отдала деньги за такую чушь? Это как если б она собственными руками положила нюйены в мусорное ведро...
Шей, как ни странно, все еще полна энтузиазма:
— Я хочу попробовать.
Она занимает место Гоббет на стуле напротив гадалки. Та снова совершает три поклона, снова окуривает стебли тысячелистника в дыме, снова повторяет свой долгий ритуал, отсчитывая и откладывая в сторону ветки то из левой, то из правой стопки.
Закончив, она хмурится и как-то растерянно смотрит на свои ветки. Время идет, а гадалка все молчит — на Шей не смотрит вообще. Молчание затягивается, нависает над столом, словно туча.
— Ну? – нетерпеливо бормочет Дункан. – Давай, скажи: «Живи в моменте. Все будет хорошо. Не ешь острого».
— Не, — шепчет Гоббет, — тут все посерьезнее. Сейчас что-то будет...
— Неблагоприятная гексаграмма? – тихо спрашивает Рактер у Гоббет, надеясь, что она и в этот раз следила за процессом.
— «Мин-и», — бормочет та. – «Поражение света». Еще какая неблагоприятная.
— Глупости говоришь, крыска, — вдруг говорит гадалка, которая, по идее, не должна была слышать их перешептывание, да и английского она, как предполагалось, не знает. – Ты не можешь знать, что добро и что зло. Для Вселенной нет ни того, ни другого. Она слишком велика, чтобы мы могли навредить ей.
— Я-то не так уж велика, в отличие от Вселенной, — вмешивается Шей. – Для меня имеет значение, удачу мне несет будущее или неудачу. Что там? Скажите...
Гадалка качает головой:
— Нет ни удач, ни неудач. Ты не можешь отличить одно от другого, пока не доживешь до завтра. И удачи и неудачи равно двигают тебя вперед.
— А что тогда есть? – спрашивает Шей, начиная, похоже, сердиться на эти малопонятные общие фразы.
— Есть жизнь. Есть смерть. Есть сила. И ты очень, очень сильная девочка. Ты всемогуща, пока твоя сила – внутри тебя.
— Пф! – довольно громко говорит Дункан с отчетливым презрением.
— Простите?.. – переспрашивает Шей. – «Я сильна, пока сила во мне»? У меня не очень хороший кантонский. Я, видимо, чего-то не...
— Сила, — с нажимом повторяет предсказательница. — Есть пустое. Есть наполненное. Свойство силы – перетекать из одного сосуда в другой, подобно океану, когда меняется баланс. Быть сильным — значит быть опорой себе самому. Сильный принимает и благословляет свое одиночество, слабый бежит от него.
— Чтобы быть сильной, надо быть одинокой? То есть ни с кем не сближаться? – с недоумением спрашивает Шей, по-вороньи склонив голову вбок.
— Нет. Быть сильной значит опираться на себя. А то, о чем ты говоришь – беречь себя, словно драгоценность – это жадность. Жадность – свойство пустого. Свойство полного – щедрость. Светильник не становится тусклее, когда от него зажигается другой. Но помни, что эта сила – твоя. Помни. Не отдавай.
Больше никаких комментариев Шей получить не удается.
— Честно, если б я не родилась и не выросла тут, в Коулуне, то решила бы, что у меня тоже нелады с кантонским, — растерянно говорит Гоббет.
— Что ж, я тоже рискну узнать свое будущее, — решает Рактер.
Ритуал с поклонами и окуриванием тысячелистника повторяется в третий раз.
Смуглые узловатые пальцы гадалки снова перебирают и перекладывают ветки – ритмичные движения могли бы, пожалуй, усыпить бдительность и погрузить в транс, если бы зрение и внимание Рактера не были улучшены различными средствами. Он осознает, что хоть и не понимает в гадании по «Книге Перемен» практически ничего, но уже видел эти самые комбинации веток тысячелистника не далее как несколько минут назад. Полная черта, прерванная, полная и затем три прерванных – если следовать по гексаграмме снизу вверх. Два предсказания с одинаковым результатом подряд?..
— Что там? – любопытствует Шей.
Предсказательница сводит брови еще более хмуро, чем в прошлый раз. Смотрит на Рактера исподлобья. Тихо, так, чтобы никто больше не услышал, говорит:
— Тебе – ничего не скажу. Уходи. Магия – не для таких, как ты.
— Что ж, — так же негромко говорит Рактер, поднимаясь со стула, — я понял вашу точку зрения.
— У вас одинаковые гексаграммы?! – с детской непосредственностью восклицает Гоббет, которая не слышала слов предсказательницы, зато с не меньшим вниманием, чем Рактер, следила за гаданием.
Его и Шей взгляды встречаются — будто стена на миг отрезает их двоих от всех остальных в шатре. Ее испуганные глаза кажутся такими большими, что кажется, кроме них на лице нет вообще ничего. Из шестидесяти четырех гексаграмм «Книги Перемен» им двоим выпала одна и та же, самая дурная, какую только можно представить, «Мин-и», «Поражение света».
Надо что-то быстро придумать, и Рактер берет Шей за руку, и не отводя взгляд от ее лица, говорит с широкой улыбкой:
— Общее будущее – это так прекрасно звучит! Я рад, что мы будем вместе, какие бы испытания ни послала нам судьба.
Рактер знает, что Шей достаточно умна, чтобы подыграть. Она так и делает — улыбается светлой и на вид совершенно естественной улыбкой:
— Не сомневаюсь, что так и будет.
Это первый раз, когда он прикоснулся к ней за все время их знакомства.
Рука Шей легкая, по-южному сухая, не такая мерзко-мягкая и липкая на ощупь, похожая на трясушееся желе, как у многих. Конечно, живая плоть так или иначе уступает киберкоже — все эти поры, волоски, прыщи, сосуды... Он хорошо помнит, какими отвратительными — в буквальном смысле до тошноты — казались ему люди из плоти и крови в первое время после установки имплантов. Но к Шей он привык, и этот ее странный морской запах — к нему тоже привык. Ему не неприятно это прикосновение.
И ей, кажется, не неприятно, несмотря на смятение.
Он снимает со своего мизинца кольцо, надевает Шей на безымянный палец — платина красиво смотрится на смуглой коже, — и легко касается ее руки губами. Кольцо в самом деле обручальное: когда-то оно принадлежало его жене — в той далекой, почти чужой жизни, когда Рактер был в значительно большей мере человеком, чем сейчас.
В темных глазах Шей сменяет друг друга какое-то невероятное количество самых разных эмоций (на другом уровне восприятия — оглушительная лавина диссонансных звуков, хоровод мельтешащих, как стая мотыльков, пятен цвета — очень много удивления, смущения — но гнева среди ее эмоций он не видит). Руку она не отнимает, хотя пальцы немного дрожат. Со стороны, как он надеется, все это выглядит весьма романтично.
– Едрить вашу мать, — отчетливо произносит Гоббет с отвращением.
— Не сильно-то я удивлена... вы на корабле и на забегах вечно липнете друг к другу, как герои ромкомов... — вздыхает Из0бель.
— Спасибо, друзья, что радуетесь за мою личную жизнь, — фыркает Шей.
— Спасибо, что напомнила, что у некоторых тут вообще нет личной жизни, — откликается гномка со свойственной ей беззлобной ворчливой иронией.
Рактер насмешливо приподнимает бровь, услышав про ромкомы, но доля истины в словах Из0бель определенно есть. К нынешнему моменту глупо уже отрицать, что он то и дело жертвует ради Шей Сильвермун временем и делами – даже ради сомнительных авантюр вроде этого похода в гадальную лавку.
Потому что с ней всегда интересно. Потому что...
«Шей – это Шей. Она особенная».
Дункан, похоже, единственный из присутствующих, для кого эта сцена оказалась сюрпризом. Глаза остекленели, лицо цветом напоминает плохо перемешанный клубничный коктейль — полосы белого, полосы красного. Не по душе мысль, что твоя сестра спит с долбаным чоканутым риггером, да, бедняга? — думает Рактер равнодушно. Нет разницы, правда это или нет, раз все уверены, что да, и давно.
Похоже, он все сделал правильно: все в секунду забыли про то, какую именно гексаграмму они с Шей разделили на двоих, словно свадебные кольца. Отлично. Уж лучше смешки и перешептывания, чем то мрачное и тревожное, как предгрозовое небо, молчание, которое сопровождало предыдущее предсказание.
Но Рактер его, конечно, помнит, и не сомневается, что Шей тоже не забыла. Свойство силы – перетекать из одного сосуда в другой, подобно воде... Сильный принимает и благословляет свое одиночество, слабый бежит от него.
Не отнимая у него свою дрожащую руку, она находит силы напоследок поторговаться:
— Я правильно понимаю, бабушка, что на общем будущем мы экономим сотню прекрасных звонких нюйен?
Гадалка недовольно поджимает губы, но подтверждает:
— Да. За последнее гадание денег не возьму.
***
Обратно на "Дырявую калошу" они возвращаются пешком, хотя погода и не думает исправляться.
Рактер и Шей идут под одним зонтом. Остальные ушли немного вперед, тактично дав им возможность поговорить наедине.
— Ловко придумано, — произносит она как-то отстраненно.
— Простите. Знаю, это бестактно...
— Что? Вовсе нет. Все и так думают про нас черт-те что.
— Хм... Ну да. Не хотел, чтобы другие волновались из-за пустяка. Особенно Гоббет — вы же знаете ее, она способна раздуть из дурацкого гадания целую катастрофу.
— Или не пустяка — вот что меня тревожит...
— Тем более. Думаете, ее предсказание имеет отношение к тому, что происходит в Гонконге? К этой... Цянь Я?
(Шей несколько раз приходила к нему в мастерскую поздно ночью потому, что не могла заснуть. Ей, как и остальным в городе, постоянно снятся какие-то малоприятные сны про выпадающие зубы.
Однажды она спросила Рактера, спит ли он сам когда-нибудь. "Ну, надо же иногда делать дефрагментацию и проверки на вирусы и ошибки", — ответил Рактер, но она так посмотрела на него, что пришлось пояснить, что это шутка, и да, иногда он спит.
Но ему не снится ничего, никогда).
— Я уверена в этом. — Шей молчит какое-то время, потом произносит: — Знаете, я поначалу думала, что вы совсем не разбираетесь в отношениях. Как все эти стереотипные гениальные ученые-чудаки. Но для человека, у которого нет эмоций, вы очень ловко манипулируете чужими.
— Ну так со стороны многое видно лучше, — улыбается он. – «Лицом к лицу лица не увидать», как писал один русский поэт.
— Поэт? Какой?.. — Она тоже растягивает губы в улыбке.
А он всматривается в цвета волн ее мозга: буря эмоций улеглась, но он видит не совсем то, что ожидал. Предложение играть пару не должно было ни разозлить Шей, ни даже особенно смутить — ведь остальные, действительно, и так давно считают, что они вместе. Однако за ее безмятежной, как всегда, улыбкой он видит малиновые полосы стыда, наливающиеся отчетливым багрянцем гнева. И все тот же старый добрый испуг. И — совсем уж непонятное — голубые волны какой-то грусти, расходящиеся кругами, как круги от капель дождя в лужах.
Рактер все еще держит ее за руку. Выше запястья кожа – в мурашках, кожа холодная от дождя, но сама рука теплая, даже горячее, чем обычно, хотя пульс у Шей всегда чуть быстрее среднего человеческого и температура тела выше – как у кошки.
Он останавливается и слегка сжимает ее пальцы, вынуждая ее тоже остановиться.
— Шей, вы очень хорошо врете, — говорит он осторожно, — но, может быть, стоит наконец поговорить откровенно? Я вижу, что вы злитесь, а я совсем этого не хотел. Мне очень дорога наша дружба.
— Да с чего вы взяли? Ничуть не злюсь, — якобы непонимающе моргает она.
— Помните, при знакомстве вы спросили меня про мозг — как там у меня все устроено. Ну так вот. Мозг у меня биологический. Нейронные связи укреплены искусственными белками, но в целом он мало чем отличается от вашего. Никаких церебральных ускорителей, даже блокаторами боли пользуюсь очень редко — они мешают концентрироваться и следить за состоянием тела. Но...
Какой-то миг он колеблется. Стоит ли дружба с Шей Сильвермун секретов, которые могут в будущем сильно ему навредить? И не ухудшат ли ситуацию его признания еще больше?
Впрочем, рано или поздно она все равно узнает...
— "Но"?.. — повторяет она.
— Все знают, что у риггеров есть особая связь с техникой, — решается Рактер, — но мало кто задумывается, как это работает. Друг мой, я живу в совсем другом мире, чем вы. Люди видят меньше одной десятитриллионной того, что нас окружает. Прямо сейчас через ваше тело проходят рентгеновское и гамма-излучение, микроволны и радиоволны, чужие разговоры по телефону и телетрансляции, хотя вы, конечно, понятия об этом не имеете. Мое восприятие гораздо в меньшей степени ограничено человеческой биологией. Поэтому я... довольно много о вас знаю. Знаю, что сейчас вы замерзли и перенервничали... Хотите мое пальто?
— Не хочу. И вовсе я не мерзну.
— У вас озноб. Температура растет. В горле что-то, похожее на начинающуюся инфекцию. Спина болит. И синяк на локте тоже.
Шей поспешно отодвигается от него, вырывает свою руку и хватается ей за шею, словно пытаясь прикрыться. И краснеет, не то от стыда, не то от гнева, который она наконец-то не скрывает.
— Господи, какая же я глупая... Давно надо было догадаться. Вы же начинены техникой под завязку. Что еще вы знаете? Какого цвета на мне белье?
— Шей, вы иногда как ребенок. Я даже знаю, какой формы ваша печень, извините за откровенность.
— "Болит синяк"... — повторяет она, запоздало осознав самое главное. — Это вы тоже видите? Мою боль?
Рактер кивает.
— И как протекающий в клетках процесс, и как электромагнитное излучение от мозга. И то, что вы сильно смущены, злы и расстроены, я тоже знаю. В смысле, не только прямо сейчас, но и до этого были.
Шей обхватывает себя руками за плечи. Она уже не скрывает, что ее знобит, да и не вышло бы: она дрожит, как в лихорадке.
— Ясно. Мои эмоции для вас — открытая книга, которую можно раскрыть на любой странице. Просто восхитительно.
— Не на любой. Я знаю, что вы чувствуете, но часто не понимаю, почему.
— А вам хотелось бы и это тоже знать, да? — зло прищуривается Шей.
— Вас беспокоит, что мне известны об окружающих какие-то факты, которые кажутся вам неприличными? Но я не мыслю такими категориями.
— Зато я мыслю!.. – в отчаянии восклицает она. — Хотите знать, почему я разозлилась? Вот вам в обмен на вашу честность еще одно из моих правил, очень важное: держаться подальше от тех, от кого не дождаться взаимности. Дошло? Все еще нет?.. Вы мне нравитесь — понятно? Вообще-то, чтобы догадаться об этом, необязательно видеть мир как какие-то абстракции из волн и частиц. На нашем корабле это видит каждый, у кого есть глаза. Хотя то, что вы, казалось, не понимаете, как действуете на меня — мне тоже нравилось... очень нравилось. Вы относились ко мне как к коллеге и к другу, и это было удивительно и прекрасно, потому что мужчины всегда смотрели на меня как на... — она сбивается и замолкает.
(Как на красивую старшеклассницу. Его собственные слова. Лучше бы он промолчал тогда. Или не лучше? Это первый их разговор без обиняков, честный, как драка).
— ...Но теперь мне ясно, что вы все понимаете, да еще и получаете от этого садистское удовольствие... Про тот синяк я и думать не думала, а вот ваша выходка — вот это и правда больно, — угрюмо продолжает Шей. — И любой девушке будет больно, когда ей надевают на палец кольцо в такой момент — потому что хочется, чтобы это было не в качестве шутки, уловки, чтобы отвлечь внимание, а по-настоящему...
— Почему вы решили, что взаимности не дождаться? — очень серьезно спрашивает Рактер.
Шей отводит глаза.
— Я... не настолько оптимистка, чтобы надеяться, что в меня влюбится психо... Простите, но вы сами чуть ли не с гордостью поведали мне про свой диагноз. А уж то, что вы рассказали только что... Нет. Мне не нужны подачки от уберменша, который видит меня как какую-то цветомузыку с кишками под рентгеном.
Рактер устало потирает пальцами висок — другой рукой, впрочем, продолжая держать над головой Шей зонт: дождь и не думает стихать.
— Друг мой, я вижу в ваших рассуждениях огромное противоречие...
— Вы еще расскажите, где в моих чувствах противоречия! — горячо, гневно восклицает Шей.
— Я не рассказываю. Я предлагаю их обсудить. Сейчас вы говорите, что вам нужна взаимность. Но минуту назад вы сказали совсем иное: что вам нравится, что я не смотрю на вас как другие мужчины. Кстати, как? Как на очень красивую старшеклассницу? Кажется, многим мужчинам нравятся такой типаж, хоть официально в обществе и считается, что это несколько вульгарно, — бесстрастно говорит Рактер. — Теоретически я, наверное, способен запрограммировать мозг на производство определенных гормонов, чтобы тоже так на вас смотреть. Если вы уверены, что вам хочется именно этого. Чтобы я трясся от похоти при мысли о маленькой, трогательной, беспомощной, легко краснеющей девочке...
— Заткнитесь. Каждое ваше слово как жаба.
— ...которая выполнит любой каприз, с которой можно сделать все что угодно. Ударить, унизить, одеть в костюм школьницы или служанки. Мой диагноз меркнет перед фактом, как много якобы вменяемых мужчин фантазирует о подобном. Вы, правда, слишком бойкая, чтобы полностью соответствовать такому образу, но если связа...
— Замолчите!!!
Звук пощечины сливается со свистящим звуком ножей Кощея, разрезающих воздух. Движение Шей было таким быстрым, что Рактер едва успел оттолкнуть ее и шагнуть вперед, заслоняя собой — от Кощея, который, естественно, попытался защитить его. Он чуть-чуть запоздал с мысленной командой остановиться: два из лезвий успели полоснуть его по руке. Длинные дыры в рубашке крест-накрест, глубокие разрезы на коже, мгновенно налившиеся кровью, как цветок паучьей лилии.
Шей расширившимися от ужаса глазами смотрит на его руку, прекрасно осознавая, что это она должна была сейчас пострадать, и двумя ранами дело бы не закончилось.
— Вы... Надо наложить жгут, дайте я...
— Не надо. Артерия не задета, кровь скоро остановится. — Пауза: они молча смотрят друг на друга; только что пережитый общий испуг — и за себя, и не за себя — протягивается между ними, как ниточка. — Не делайте так больше в присутствии Кощея, пожалуйста, — добавляет Рактер, — он очень опасен, и я все-таки не полностью его контролирую.
Сейчас Кощей сжался на земле посередине между ними, почти как побитый пес, виноватый и дезориентированный, не понимающий, кого защищать.
Шей молча кивает. Ее взгляд поднимается от мокрого от крови рукава вверх, к его горящей после пощечины скуле.
— Простите, — говорит Рактер. — Я наговорил лишнего.
Она качает головой:
— Вы никогда не говорите лишнего. Только то, что обдуманно решили сказать. Теперь я абсолютно в этом уверена. — После молчания тихо добавляет: — Я поняла, в чем противоречие. Вы правы. Такой взаимности... я не хочу. — И после еще одной паузы, совсем тихо: — Но это было жестоко. Если бы вы знали, о чем говорите, то не стали бы это говорить.
Рактер какое-то время молча размышляет. Кровь вытекает из разрезов на предплечье и тут же смывается струями дождя, лужа под его ногами слегка окрасилась красным. Раны — пустяковая цена за хоть и непрямое, но подтверждение того, о чем он какое-то время назад начал догадываться. Шей в разладе сама с собой. Она панически боится секса, но ей отчаянно нужно, чтобы ее любили. Молодой здоровый организм требует свое, но разум сопротивляется, подкидывая какие-то неприятные воспоминания.
Он осторожно говорит:
— Давайте представим, что я тот самый стереотипный ученый-чудак, который мало понимает в отношениях и просит кое-что ему разъяснить. Мне с вами интересно и комфортно — это вы и сами отлично видите, как видят и остальные на "Дырявой калоше". Я настолько высоко вас ценю, чтобы допустить, чтобы мое денежное благосостояние, да и сама жизнь в значительной степени зависели от ваших решений. Я, конечно, никогда в вас не влюблюсь как обычный мужчина, и тем не менее вы — самый важный человек в моей жизни, Шей, и я не знаю, кем вас заменить, если с вами что-то случится. Я рассказал вам без утайки то, что не рассказывал никому другому, поделился секретами своего прошлого, предложил разделить со мной будущее. Как бы вы назвали эти чувства, если бы речь шла о ком-то другом, не обо мне?.. На мой взгляд, это кольцо означает все, что должно означать. И я буду рад, если вы в самом деле его примете.
Она растерянно моргает, несколько мгновений пытается смотреть ему прямо в глаза, потом все-таки отводит взгляд — смутилась. И не злится больше, или почти не злится.
Забавно, что голая правда иногда может дать тебе больше власти над человеком, чем ложь.
— Мы ведь договорились не флиртовать... А это... Если это не флирт, то это самый неудачный на свете не-флирт, — все еще немного сердито говорит она. – Не говорите больше таких вещей, это слишком странно — слышать такое от вас...
Кольцо она машинально крутит туда-сюда, словно оно обжигает ей палец.
— Все, что я хотел сказать — это что рад всякой возможности о вас заботиться, потому что бесконечно вас ценю. Это для меня привилегия, а не подачка.
— А вы действительно можете запрограммировать мозг на... — лицо Шей кривится судорогой, она явно проговаривает в уме его недавние слова: трястись от похоти при мысли о маленькой, трогательной, беспомощной, легко краснеющей девочке ...
— ...Влюбленность?.. — усмехается Рактер. — В теории — да. Биохимия мозга не такая уж сложная. Но не буду этого делать — не хочу трогать свой мозг. — И после паузы добавляет, улыбнувшись: — Но телу добавлю все, на что хватит вашей фантазии, если вы выскажете такое пожелание.
— Все, на что... О. — Она опять краснеет. Забавно, что она еще способна чего-то стесняться после "цветомузыки с рентгеном".
— ...Или же больше никогда не подниму эту тему. Подумайте, чего вы в действительности хотите. Вряд ли секс много изменит в наших отношениях, и устроить это несложно.
— Я... — Она сглатывает. — Вы неправы, для меня это очень сложно. Можно я пока не буду отвечать? Мне нужно время.
— Это я уже понял. Хорошо. О чем мы говорили до этого?
— О том, что вы знаете температуру моего тела, — угрюмо говорит она, — и цвет моей крови, и частоту моего пульса, и как я ворочаюсь во сне, когда мне снятся кошмары, и многое другое, что кажется мне оскорбительно личным...
Рактер после недолгого размышления серьезно советует:
— Постарайтесь не думать о том, как я воспринимаю мир. Это может вас погубить.
— Ну уж нет. Я теперь не могу об этом не думать. Как это вообще? Сначала вы сказали, что ваш мозг ничем особенно не отличается от моего, а потом — вот это все... Расскажите мне.
В ее взгляде одновременно вызов и смущение. Расскажите же мне наконец о себе что-нибудь неприлично личное, раз привычная интимная сфера для вас такой не является.
Рактер колеблется пару мгновений, потом сдается:
— Я сказал правду — мозг у меня человеческий. И, к сожалению, у человеческого мозга много ограничений. Обычно он просто игнорирует информацию, которую не может обработать. Вы, конечно, знаете, что у разных животных разное количество колбочек в глазах, воспринимающих цвета?.. — (Шей кивает). — Мои органы чувств немного улучшены, но со своим нынешним мозгом я никогда не смогу представить себе, скажем, реальность рака-богомола, у которого этих колбочек не три, как у нас, а шестнадцать.
— Вы, наверное, и Кащею сделали такое? — любопытствует она. Хорошо успела его узнать! Рактер улыбается:
— Шестнадцать цветов спектра? Ужасно хотел бы сделать, но это не имеет смысла — подобное слишком далеко за пределами человеческого умвельта.
— Ум... чего?
— Немецкое слово. Умвельт. Та часть реальности, что доступна биологическому виду в силу его особенностей. Скажем, для змей мир состоит в основном из инфракрасных волн, а для летучих мышей, использующих эхолокацию, из сжатого воздуха.
— А для собак из запахов. Ясно.
— Да. У риггеров сам этот умвельт, в целом, тот же, что и у вас — и у остальных мета-людей. Прискорбно узкий, убогий срез реальности. Мне остается лишь гадать, как ощущаются шестнадцать цветов спектра, потому что воспринять такое мне не под силу. Но мозг риггеров постепенно начинает находить закономерности в данных за пределами человеческих ограничений. Развиваются нервные связи, которые необходимы, чтобы интерпретировать сигналы от техники как определенные цвета, звуки, запахи или ощущения. То есть, строго говоря, нельзя сказать, что я обладаю рентгеновским зрением или вижу инфракрасное излучение, потому что мой мозг на это не способен, но при наличии техники, которая с этим справляется, я могу увидеть некое подобие этой картинки в видимом мне спектре. Можно назвать это стойкими ассоциациями — вроде синестезии. Например, электромагнитное излучение от вашего брата Дункана — надеюсь, он не обидится, что я привожу его в пример — я по большей части воспринимаю как красный цвет...
— Да, — неожиданно говорит Шей. — В Дункане много красного. С ним непросто. Но и золотого тоже много...
— Да, именно так, — с легким удивлением соглашается Рактер. — Красный и желтый. Вы называете это аурой?.. Совсем забыл, что у вас... свой умвельт.
— А вам интересно? Что там, в моей реальности...
— Очень, — признается Рактер. — Стараюсь гасить этот интерес, потому что, вы же знаете, нельзя быть одновременно магом и риггером. Но, конечно, мне любопытно, как вы видите меня. Да и все остальное.
Шей оживляется:
— О! Вот это самое интересное. Дело в том, что я вас вообще не вижу на этом плане реальности. Вы как темный колодец. Я никогда такого не встречала, даже у других риггеров.
Ну что ж, это объясняет, почему она в свое время не особо удивилась, когда он рассказал ей про отсутствие Сущности.
Значит, эти ее ауры и чакры — это все же не электромагнитные волны или не только они, иначе бы она все же видела вокруг Рактера что-то. Шей видит нечто другое.
Ей, похоже, пришла в голову та же мысль:
— Как будто мы видим какую-то б о льшую реальность, но с разных сторон, да?
— Все по классике. Инь и Ян соединяются в Великом Пределе, — улыбается Рактер. – Ешьте поменьше острого, не пейте пуэр...
Она смеется.
– Мне можно пуэр. Это Гоббет нельзя. И Дункану... Я рада, что вы мне это рассказали. Спасибо. — И после паузы Шей вдруг с неосознаваемым кокетством спрашивает: — А та девушка, с которой вы работали в Берлине... Лаки Страйк... вы рассказывали ей про свой мозг?
— Кое-что — да, — честно говорит Рактер. Вокруг Шей начинает клубиться угрюмо-серое недовольство, сквозь которое сочится рыжий свет ревнивого любопытства — и Рактер догадывается, какой вопрос сейчас вертится у нее на языке, но у нее хватает тактичности не задать его (или, возможно, она слишком боится услышать ответы, которые ей не понравятся). Рактер с усмешкой добавляет: — Но кольцо я ей не дарил.
Шей вдруг сама протягивает руку и сжимает его бледные пальцы своими — смуглыми, мокрыми от дождя.
— Я хочу взять ваше пальто, если предложение еще актуально, — говорит она. — Мне действительно холодно.
Когда они нагоняют остальных, в их переплетенные, почти как Инь и Ян, руки тут же упираются три любопытных взгляда. Какой-то миг Рактер недоумевает: дождь успел смыть кровь с его порезов, рукав рубашки он подкатал — на что они смотрят?.. Потом понимает: прежде они никогда не держались за руки на людях. Да и вообще — не держались. Сегодня это впервые. Но остальным об этом знать необязательно.
Шей улыбается. В глазах озорные искорки – как будто у них есть какой-то общий секрет. Они и пара, и не пара. Может быть, ей сейчас такое положение дел даже кажется чем-то забавным.
Но Рактера почему-то посещает чувство, что теперь, когда проблема вскрылась, их с Шей отношения станут только сложнее.