Призрак Адора

Хозяйственный Бариль старательно запер дверь, и дом остался нас ждать. Забегая вперёд, скажу, что в него никто не пытался проникнуть, а так же оспорить его принадлежность команде "Дуката". То, что произошло в ближайшие несколько дней, настолько потрясло пиратов, что в дом бы никто не зашёл, даже если бы не было замка на двери, а внутри бы лежали сокровища.

ХОХОТ В ТУМАНЕ

Светлым солнечным днём, на виду у пиратов наша маленькая команда прошествовала к началу тропы, ведущей в бывшую империю Джованьолли. Шли напряжённо: воздух был пропитан угрозой. Мало того, что идти приходилось вдоль двух рядов пиратов, многие из которых передвинули наточенное железо с бедра на живот, приготовив его в дело. Следом за нами пылила орда человек в пятьдесят, не меньше. А из наших пятнадцати двое были заняты телом Ноха, и ещё двое незаметно для него самого прикрывали Эдда. Но напряжение пока не выплёскивалось в действие. Хотя чувствовалось, – отправься мы в этот поход через час-другой, – быть стычкам. Вовремя убрались, вовремя.

Поднявшись на гребень скалы, я оглянулся. Нет, немало есть отважных голов у пиратов. По гавани медленно двигались две шлюпки, растянув между собой длинную полосу рыболовной сети. Ищут "Дукат"! Право, как дети.

Прыгнул вперёд и в кратчайший, невидимый миг выхватил оружие Слон: из стен зарослей вышли чернокожие воины Тамбы.

– Молодец, Слон! – громко выкрикнул я, пресекая возможное веселье и насмешки. – Быстро двигаешься. Но это свои.

У африканцев были с собой две лошади. На одной немедленно умчался в лагерь вестовой, на вторую положили Ноха.

– Редкий зверь в Адоре, – сообщил мне Слон, шмякнув лошадь пятернёй по горячему влажному крупу. – И дорогой.

– Лошадь – дорогое животное?

– Очень. Корабли их не привозят. Слишком много воды выпивают. Даже если везут на заказ – как только команда сочтёт, что воды мало – лошадь идёт на мясо. У нас их всего три, и две из них – у Гэри. У Августа пара. А у Джо Жабы, говорят, целых полдюжины...

Были лошади у Джо Жабы. Много чего у него было. Жаль, что жизнь его пока ещё при нём. Много злого приходится ждать.

Я оставил Готлиба у начала тропы: ночью он должен добраться до Ямы и подготовить корабль к нашему возвращению.

А вернулись мы очень быстро. Забот было немного: похоронить Ноха да забрать с собой бывшую пленницу, дочь далёкой, снежной страны. Тамба же озадачил меня решительным отказом вернуться домой. Из его длинных и сбивчивых объяснений я понял, что его и всех, кто был с ним, не просто захватили пираты, занятые продажей рабов. За бочонок вина и лоскут красного шёлка их продал тем самым пиратам вождь их племени, и никто не может поручиться за то, что он не продаст их ещё раз, случись им вернуться. Тамба и его люди обратились ко мне с просьбой разрешить им остаться в империи Джо Жабы. Они хотели остаться здесь навсегда. Часть плантаций предполагалось отвести под маис и фасоль, а пока продолжить изготавливать тростниковый ром и обменивать его на продукты в Адоре. Меня поразило то, что у забитых, затравленных, несчастных людей не возникло и мысли продавать понемногу ценности из сокровищ Джованьолли и тем жить. Нет, они желали трудиться и питать себя лишь трудом своих рук.

Для меня это упрощало дело. Можно было не плыть к Африке. Можно было сразу отправляться за Корвином. Аравийское море, затем – Персидский залив и потом – вверх по Тигру, в Багдад.

Итак, мы похоронили Ноха – вместе с теми, кого отняли у нас недавние схватки, – прихватили сундучок золота и – все бумаги Джо Жабы. Основную же кучу сокровищ я поручил Тамбе надёжно спрятать в горах и хранить, – до тех пор, пока на пути моём не встретится кто-нибудь, кто мне подскажет, что с ними делать.

Дела наши были завершены. Оставалось лишь отвезти спасённую женщину в Город, чтобы поручить её заботам Августа. Я приготовил мешочек с золотом и для неё – сумму достаточную, чтобы она смогла выбраться из Адора и доплыть до земель Большого мира в том случае, если этот самый Большой мир не позволит мне вернуться за ней. Поход на Багдад – судьба тёмная.

Ночью, – опять ночью, – мы спустились с плато, сели в шлюпку и, прокравшись меж безмолвных разбойничьих кораблей по спящей гавани, вошли в устье реки. Я высадил на пиратский берег Слона – для дела, известного мне и ему. Матросы, подгоняемые свирепым шёпотом Бариля, принялись заполнять пресной водой погруженные в шлюпку пустые бочки, а наша дама и сопровождающие её капитан "Дуката", Готлиб и Тай поднялись по каменным ступеням к воротам. В знакомом уже зале нас ждал сонный, но радостно улыбающийся Властелин: нет, не дремлет его ночная стража!

Мы не долго прощались: ложился туман. Нужно было успеть под его спасительным покровом добраться до корабельного кладбища. Но Август не отпустил нас так просто. Монахи и воины Легиона проворно погрузили к нам трёх забитых свиней и целый ряд корзин со свежей зеленью и фруктами. За это стоило быть благодарным: команда давно уже не видела хорошей пищи.

А перед тем наша шлюпка пристала к берегу Дикого Поля, и в неё забрались запыхавшийся Слон, и с ним – ещё трое кряжистых, крепких пиратов. Он их представил:

– Клетчатый Сэм, Илион Грог и Точило. Ручаюсь за всех головой.

– Илион Грог? – переспросил я, припоминая. – Поклонник маленькой Гэри?

– С вашего позволения, сэр, – почтительно ответил он, – да, был таким. Пока вы не показали мне, с какой лёгкостью можно ею пренебречь.

– Но, Илион, – я поднял вверх палец и трагично, и многозначительно проговорил: – Если быть честным, то не с такой уж и лёгкостью...

Это была ошибка. Все, находящиеся в шлюпке, дали вдруг вдоль по сонной гавани такого хохоту, что на ближайшем к нам темнеющем корабле спешно стали зажигать бортовые огни. Стонал, обхватив голову руками, скорчившийся у весла Готлиб. Выпучив глаза и раззявив пасть, тряс бородой Точило. Бариль, испуганно взмахивающий руками, повелевая молчать, не мог вымолвить ни слова, а только икал, задыхаясь. В разинутые в диком хохоте рты втягивались и пропадали там синие нити тумана. Конечно же, очень скоро заставили себя замолчать, но ещё долго плыли, то хрюкая в сгиб локтя, то закусывая губы.

Шлюпка, загруженная продуктами, бочками и людьми, глубоко сидела в воде, и проход в стене Ямы искали весьма осторожно, так как любое столкновение со скалой могло её потопить. Тут я опять засмеялся: впереди послышался слабый крик перепёлки. Да, Стоун послал на проход людей, и нас ждут, но здесь, в тропиках, подавать сигнал криком птицы, живущей в Англии, – это нужно придумать!

Но вот наконец и оно – наше дарованное океаном и Небом убежище. У новых матросов от суеверного страха перекосило лица, когда мимо нас чёрными призраками стали двигаться силуэты мёртвых судов. Вдруг на одном – небольшой огонёк: фонарь проблеснул в окошечке квартердека. "Дукат"! Мы поднялись на палубу – и здесь уже замер и я. Немыми и тёмными истуканами замерли две шеренги людей. Вскинутое и неподвижно застывшее, и бледно горящее в подкрашенном луною тумане оружие. Стоун, в полном параде, с обнажённою шпагой, – но босиком! – невесомо пронёс себя вдоль строя и отчеканил отчётливым шёпотом:

– Мистер Том! Жили без происшествий! Матросы здоровы!

Ах, как мне хотелось броситься и обнять его, и воскликнуть: "Здравствуй, друг!" Но со мной были новые люди, чужие, вчерашние пираты, и для них нужно было сохранить магию порядка и власти. Я просто отсалютовал ему, а потом, стараясь тихо ступать, пошёл по родной палубе, пожимая руки всем остальным. Лишь шептал, кривя губы:

– Здравствуйте, братцы... Адамс. Лис. Леонард. Оллиройс. Сэм Гарпун. Рэндальф. Робертсон... Здравствуйте все.

КРАШЕННЫЙ КЛИВЕР

Дело сработано наполовину. Эдд-то на корабле, а вот Корвин – в каком-то Багдаде. Что ж, до Аравии отсюда – рукой подать. Придём и туда. Тем более что из таких переделок выбрались, каких больше никогда уж не будет. Вот только дождёмся вечера. Можно, конечно, выйти из Ямы и утром. Выйти, вильнуть по проходу, соединяющему гавань Адора с открытым океаном. Нас, конечно, увидят и метнутся в погоню, но, пока станут крутить шпили, поднимая тяжёлые якоря, мы уже подставим под ветер все свои паруса. С другой стороны, зачем дразнить ос в их осином гнезде? Зачем без нужды злить без того уже разозлённых пиратов, признанных мастеров погони и абордажа? День переждём. Выйдем под вечер. Ночью погони у них не получится. Погасим все бортовые огни – и просто исчезнем. Неприятно, конечно, сидеть лишний день перед самым их носом. Но не зря говорил Тимур Тамерлан : "Храбрость – это терпение в опасной ситуации". Я поделился всеми этими соображениями с друзьями, и мы согласно решили: ещё день потерпим.

После полудня, истомлённый тягостным ожиданием, я перебрался на берег и влез на вершину скалы, к марсовым – караульным. Здесь лежали, укрывшись за камнем, Тай, Готлиб и Слон. Две подзорные трубы, два стеклянных, внимательных глаза, ни на миг не отрываясь, ощупывали гавань и город. Я притаился рядом с ними. Жестом попросил трубу. Стал осматривать пиратскую бухту и город. Всё обыденно, всё понятно. Удобное местечко устроили себе страшные люди. Отсюда уходят убивать и грабить, сюда возвращаются веселиться и пьянствовать. Жрут, пьют, день за днём жизнь проводят.

Всё, что появлялось перед взглядом моим, было уже знакомо. Вот гавань, где пираты прячут свои корабли. Вот Дикое Поле. Парад, дома, переулки. Изрядное количество пиратов плещется в прибрежной воде: купаются, моют одежду. Ещё больше их просто прогуливается вдоль кромки прибоя. Я перебросил трубу направо. Так, это Город. Разделяющая Город и Поле небольшая река. Четыре корабли стоят у пристани Августа. Копошится гостевой и портовый люд...

А это что? На высокой, отвесной стене причала, уцепившись пальцами за его верхнюю кромку, над тёмной водою висит человек. Рядом, возле самых его рук, замерших на краешке камня, стоит кучка людей. Молча стоят, смотрят.

– Кто это висит? – спросил я вполголоса.

– Урмуль, – также негромко ответил мне Слон. – Занятный парень. Руки у него – как из железа. Камень, например, бросает так, что никто никогда дальше него ещё не бросил. Хотя много раз устраивали пари. Вот как сейчас. Как только находится новичок, так его поддразнивают, заманивают – и он заключает пари, что Урмуль не сможет провисеть на отвесной стене четыре склянки, или полвахты.

– Целых два часа?! – изумился я. – Но ведь невозможно!

– Вот и новички так считают. Поэтому деньги на пари ставят не задумываясь. Но он висит, ему это просто.

– А откуда такое странное имя?

– Он с детства не говорит. Может кричать только "Ур! Ур!" – когда сердится. А когда доволен, то произносит что-то вроде "Мль... Мль". Ничего и придумывать не надо. "Урмуль" – и всё.

Я хотел ещё расспросить, но случилось вдруг то, что заставило нас замолчать. И не только замолчать, но и кубарем слететь со скалы, и затаиться в каютах: по гавани шла небольшая пиратская шлюпка. Шла на быстрых вёслах, и узенький, длинный, клиновидный след за её кормой совершенно точно указывал, что направляется она к нам.

Через минуту "Дукат" стоял такой же мёртвый, как и все окружившие его корабельные останки. Команда разбежалась по указанным Барилем местам и замерла, и затихла. Мы со Стоуном внимательно разглядывали гостей сквозь окошки кают квартердека. Нет, ищут явно не нас. Прошли разлом в скале, зарыскали, выбирая, где бы пристать к берегу. Нашли свободный клочок, подплыли. Со скрежетом втянули на камни нос шлюпки. Я шёпотом отдал распоряжение, и Готлиб, извиваясь бесшумно и гибко, как ящерица, исчез за обломками соседнего корабля.

– А что у нас "Дукат"? – торопливо спрашивал я у Энди. – Дно очистили?

– Очистили полностью. Наново просмолили и выгладили.

– А на корме как?

– Пушки готовы, все четыре. И проверены. Недавно же по Городу били.

– Значит, если придётся убегать – у нас всё готово?

– Всё. Но, наверное, убегать не придётся. Дождёмся темноты и тихо уйдём. Ветерок вот достаточно плотный, а к ночи должен ещё усилиться...

Вернулся Готлиб. Вскарабкался по канату на палубу, пробежал босиком к нам в каюты.

– Обычные пираты, – сообщил он. – Забрались, как им кажется, в укромное место. Они здесь деньги делят. Считают монеты, ругаются, пьют.

– Сколько кораблей в гавани?

– У Дикого Поля – два десятка. У причала Города – четыре.

– Да, уходить надо тихо. Если не успеем прошмыгнуть из гавани в открытый океан – они набросятся на "Дукат", как кошки на мышь. Им не нужно будет даже поднимать якоря, расстреляют в упор, пока будем проходить мимо них. Не помогут и Оллиройсовы пушки. Надо затихнуть и ждать, когда уберутся незваные гости.

Солнце садилось, и на воду от скал легли тени. Тихий и томный предсумеречный час. Лёгкий тянул ветерок от нагретого за день острова. Были слышны крики расположившихся невдалеке пиратов, слышался запах жареного. Они что же, разложили костёр? Здесь дерево, которое сохло много лет, оно словно порох!

Подошёл почтительный Бариль, я справился, как ведёт себя четвёрка наших новых матросов и всё ли готово к отплытию. Оказалось, что Клетчатый Сэм молился и плакал: ночью, когда он увидел, в какое место попал – то решил, что "Дукат" прячется на дне гавани, среди утопленных кораблей. И боялся, что воздуха здесь, под водой, на всех не хватит.

К отплытию всё было готово. Как только придёт темнота, спустим на воду шлюпки, на канатах оттянем "Дукат" от берега. Поставим паруса – и на волю. Вот только бы эти гости поделили бы скорей своё золото и убрались...

Подошёл Пантелеус.

– Болят раны, Том?

– Нет, совсем не болят.

Кот, озабоченно засопев, перелез с его плеча на моё, шершавым, царапучим языком лизнул шрам на щеке.

– Здорово, дружок, – сказал я ему. – Как же это Джованьолли твоих когтей избежал?

Кот заворчал недовольно.

– Мистер Том! – заглянул в каюту Бариль. – Уходят!

Да, уходят. Довольными, пьяными голосами затянули песню. Прошли сквозь разлом, зашлёпали вёслами по воде гавани. Скрылись. Ну вот, можно собираться и нам.

– Бариль! Шлюпки на воду! Сбросить с кормы два каната! "Дукат" от берега оттащить, паруса приготовить!

– А не рано, мистер Том? – поосторожничал боцман. – Ещё целый час будет светло, как бы не заметили.

– Да мы в гавань и не сунемся до темноты. Просто не терпится. Начнём понемногу!

Придерживая бьющуюся на боку Крысу, я в возбуждении ходил взад-вперёд по палубе. Скорее, скорее!

Матросы были рады, как дети. По очереди они исчезали с палубы и выбегали наверх, одетые в свои красные абордажные рубахи. Уходим, уходим!

Ах, какое же счастье, что успели снять шлюпки! Да ведь будь дерево не настолько сухим, мы бы беду-то заметили раньше. А так – приглушённые, тревожные возгласы раздались лишь тогда, когда к небу уже поднялись прозрачно-рыжие столбы пламени. Дыма не было совершенно, настолько высохло дерево. Страшный след оставили пятеро пьяных гостей.

– Гребите, братцы! – уже не таясь, завопил я. – Гребите!

Матросы, спустившие к тому времени шлюпки, подняли головы – и всё увидели. С грохотом вбросив вёсла в уключины, они рванули первый широкий гребок. Канаты натянулись, "Дукат" дрогнул, едва заметно отдалился от берега. А огонь нёсся к нам бешеными прыжками. Ужасающе быстро.

– Вёдра за борт! – заревел Бариль. – Лейте на палубу воду! Мочите такелаж!

Бездымный, огненный вихрь зацепил-таки нос корабля. Резко запахло разогретой смолой, а огонь перепрыгнул через бак и бушприт и с воем накинулся на соседний иссохший скелет. Матросы, закрывая рукавами лица, втягивали вёдра с водой на палубу и выплёскивали в сторону бака. Вода пузырилась и шипела, растекаясь по палубе. Но – ушли, ушли, ушли! Срывая жилы, вытянули нас гребцы на середину внутреннего озера Ямы, успели. Едва шевеля омертвевшими руками, подвели шлюпки к борту, приготовили их к подъёму.

– Поднять паруса! – орал боцман, не дожидаясь, пока втащат на палубу шлюпки. – Все, кто живой, – на мачты! На мачты!

– Если не успеем выскочить отсюда до того, как огонь охватит всё кладбище – сгорим, – спокойно сказал стоявший рядом Пантелеус. Он сунул мне в руки кота, взъерошенного, с красными отблесками в тревожных глазёнках, и вместе с матросами бросился по вантам наверх, к парусам.

Стоун уже скрипел штурвалом, пытаясь развернуть корабль носом к выходу из западни. Оделась парусами фок-мачта, начали разворачиваться белые полотна на грот-мачте и на бизани. Маловато у нас людей для такого корабля, маловато! Мне бы не четверых новых, а человек сорок! Подняли паруса, но огненный ветер ударил в них спереди, от пылающих у самого выхода кораблей, и подтолкнул нас назад, в глубину острова. Как раз туда, где огонь, дорвавшись до основного скопления своей хорошо приготовленной пищи, уже ревел и причмокивал. И уже оттуда, с другой стороны, клубы раскалённого воздуха ударили в паруса, и "Дукат" взял этого страшного ветра, и рванулся вперёд, так, что поднял носом волну до бушприта. А впереди – стена прозрачного огня, в которой с трудом можно рассмотреть смазанные, расплывшиеся, дрожащие контуры выхода. И "Дукат" нёсся, как бешеный, прямо в этот разлом, в который попасть на такой скорости – всё равно, что нитку в ушко иглы вдеть не глядя, с размаху. Притормозить бы!! Но огненного ветра взяли полные паруса, не остановишь. Блестящими чёрными пузырями вздулась смола в пазах между досками палубы. От страшной жары вспухала кожа на руках и на лицах, трещали и скручивались волосы. Люди бежали с палубы вниз, в трюмы. Убегая с котом в квартердек, я успел подумать – "они все горят, или это пока ещё их рубахи?"

На неслыханной скорости вынеслись мы в прохладный простор гавани. Матросы, щёлкая подошвами по расплавившейся смоле, побежали обратно – по вахтовым местам. А берег полон пиратов! Можно различить даже лица, все застыли и смотрят! Стоун с обожжёнными, покрытыми белыми пузырями лицом и руками стоял у штурвала. Мой капитан совершил подвиг. Он не выпустил штурвала из рук, потому что если бы на такой скорости "Дукат" хоть краешком борта зацепил о скалу – его распороло бы до самой кормы.

Ну, спасены? О, горе! О, ужас! Над головою гудело. Я взглянул вверх. Парусов у нас больше не было! Вместо них колыхались огненные, ровные, в размер парусов, квадраты. Парусина нагрелась и вспыхнула одновременно. На глазах у всего Адора – и Города, и Дикого Поля – нёсся, как с неба упавший, "Дукат". По гавани, между онемевшими пиратскими судами, к берегу мчался, замедляя ход, корабль с огненными парусами. Ни один человек на берегу не вскрикнул и не пошевелился. Так в полном молчании мы и остановились. Голые мачты, голые реи. Дымятся кое-где смоляные канаты. А пираты молчат, и на берегу, и на палубах кораблей, молчат и не двигаются!

Нет, теперь уж я не дам какому-нибудь крикуну обрушить секундочку.

– Бариль! Строй!

Не таясь, с грохотом, щёлкая прилипающей к башмакам смолой, пронеслась по палубе команда, выстроилась. Замерли красные рубахи. Шёлк редкостный, шёлк – сам как огонь.

– Песню! Крикнет птица в ночи! Только припев! Самыми низкими голосами!

Боцман мгновенно всё понял. Сбита кучка людей, взмах руки – и над Адором вдруг взлетел и поплыл чудовищный, тяжкий, ниже низкого, припев нашей шенти:

– О-о-о-ох...

От этих голосов лопались когда-то у нас стёкла в фонаре. Когда ещё был Каталука...

– О-о-о-ох...

– Готлиб! Леонард пусть поёт, его голос здесь нужен. А ты – быстро на камбуз, котёл сюда, живо! И парус, из запасных, только маленький, кливер!

Готлиб схватил кое-кого ещё из команды, скрылся внизу. Я посмотрел в сторону Ямы. Если не знаешь, что там, внутри, бушует огонь – ничего не заметишь! Иссушённое дерево сгорает без дыма, над накрываемой сумерками вершиной скалы – лишь прозрачное струистое марево.

Притащили котёл, ещё не зная зачем, вынесли новенький кливер.

– У нас нет красной краски! – сказал я тем, кто был рядом. – А если мы поднимем белые паруса – то превратимся в обычный корабль с обычными парусами. Нет, парус должен быть красным. Тогда те, что смотрят на нас, опомнятся не скоро. Ветерок от берега, уйдём из бухты на одном только кливере. Медленно, но уйдём. Только кливер должен быть красным! Он должен продолжать гореть!

С этими словами я бросил узкий, треугольный кливер в котёл, взял Крысу и, вытянув левую руку над котлом, прочертил её лезвием по запястью. Стоял, роняя кровь на белую парусину, а умница Готлиб, подскочив, уже закатывал свой рукав, тут меня взяли за руку – Пантелеус! – отнял Крысу, принялся делать надрезы сам, аккуратно и точно.

– Простыни! – бросил наш лекарь кому-то, и вот уже принесли на палубу простыни, и Пантелеус стал отрывать длинные полосы и туго заматывать покрытые кровью запястья.

Последними встали в круг поющие, по очереди присоединились к безумному действу. Бариль, разевая в хриплом рёве рот, ворочал палкой в котле, прокрашивая равномерно плотную парусину.

– Довольно! – дрожа от напряжения, стуча зубами, выговорил я. – Кливер – к бушприту!

Выволокли из котла тяжёлое, скользкое тело влажного, липкого паруса, унесли его на нос, растянули над бушпритом. Он тут же взял ветра, нос дрогнул и стал разворачиваться к выходу из гавани. Стоун едва слышно скрипел рулевым колесом. Садящееся солнце уронило свои уже неслепящие лучи, и они, пройдя сквозь крашенный кровью кливер, заставили его загореться зловещим рубиновым цветом. На берегу теперь кто-то вскрикнул. Я оглянулся. Несколько пиратов упали на колени, трясли бородами, молились. Узкий, косой, треугольный наш, маленький кливер старался, тащил – и "Дукат" явно, отчётливо шёл мимо пиратских судов, прочь от берега.

А я обезумел.

– Нехорошо уйти, не выполнив просьбу женщины, – сказал я вслух и бросился на квартердек.

Поднявшись на самый верх, я встал на фальшборт и, вытянувшись во весь рост, закричал:

– Гэри! Гэри Холлиуэлл!

На берегу, отделившись от общей толпы, прянула в нашу сторону невысокая, с рыжими волосами, фигурка. Вскидывая ноги в сапогах со шпорами, вбежала в воду, вошла по пояс.

– Прощай, Том! – донёсся высокий отчаянный голос.

– Прощай, Гэри!

Мы миновали последний пиратский корабль. Я спрыгнул с фальшборта. Повернулся в сторону палубы.

– Оллиройс! К пушкам! Пороховые обезьяны! В крюйт-камеру! Несите заряды! Бариль! Все, кто живой, – в трюм! Запасной такелаж – наверх! И – поднять паруса!

Да, мы уже на выходе из гавани. Теперь уже можно. Теперь, даже если опомнятся, – пусть догоняют. Пока будут крутить шпили, поднимая свои якоря – паруса мы заменим. А с полными парусами "Дукат" не догнать. Всё. Прощай, Адор, горестный город. Прощайте, Гэри, Август, Тамба и Ари, домик, бочонок, прощай Легион, и вы, нелгущие в этой жизни монахи. Пого Мясник, Габс Одинокий и Пинки Мертвец. Джон Перебей Нос, тоже прощай; Лукавый Джек и те, кто бродил в поисках "Дуката" с рыболовною сетью. Товарищи наши, лёгшие в землю на страшном плато, оставайтесь с миром, мы помним о вас. Прощай, Каталука. И Нох. Мы помним о вас.

Мы уходим.