Призрак Адора

Я лежал без сна, глядел в потолок своей каюты, грезил. Странное, пугающее ощущение овладевало мной понемногу. Вот они, Малыши – совсем рядом, и всё говорит о том, что скоро мы вместе с ними уйдём отсюда. И скоро дом, милый дом! Но мой странный, в бесконечность протянутый взгляд, гуляя по свету, возвращался ко мне и не приносил радости. Я слышал, как дома, в Бристоле, горько плакала Эвелин. Тихо падали слёзы моей юной жены, и в этих невесомых, придуманных звуках было обещание скорой беды.

РАБСТВО

Утром на палубе, над нашими головами послышались проклятия и вопли. Двух человек сбросили за борт, остальные спустились в шлюпку и ушли на берег. Очень хорошо. Теперь дождёмся ночи...

Не дождёмся. Очень скоро пришли новые шлюпки, и новые люди заговорили на палубе.

– Сколько их в трюме?

– Дьявол их знает! Кто туда сунется!

– Выводи всех, сажай в шлюпки, получай деньги. И чтобы без оружия.

– А кто обыскивать будет? "Красную рожу" подцепить никому не охота!

– Эти двое твои пусть и обыскивают. Им-то теперь уж всё равно.

– Верно. Сейчас их привезут...

С колотящимся сердцем собрал я своих друзей.

– Слышали?

– Слышали.

– Что будем делать?

– Порубим этих, и пушки на палубу...

– Не успеем. С берега расстреляют.

– Да и соседние корабли рядом. Решето из "Дуката" сделают.

– Даже если и не сделают. Начать бой – мальчишек не видать.

– Так что? Играем до конца? Пусть везут на берег? А нам не того ли надо?

– Да, правильно. Играем до конца. Мальчишек найдём – и ночью на "Дукат".

– Оружие как прятать? Ведь обыскивать будут...

– Кое-что распределим... Попытаемся... Бариль!..

Быстро, стараясь не шуметь, шептали, готовились. В тесном и душном полумраке матросы пересказывали друг другу, как себя вести, натягивали и оправляли атласные, цвета беды рубахи. Но вот наверху загремело, раздались шаги. Откинулся люк, обрушился вниз квадратный столб света.

– Боцман у вас жив? – спросила проявившаяся неясным чёрным пятном в солнечном колодце голова.

– Есть боцман.

– Давай всех наверх! Чтобы все без оружия!

– Какое оружие! И без него рук не поднять.

Медленно, жмуря глаза на яркий свет дня, мы полезли наверх. Чужие люди на палубе. Блестят кромки обнажённых клинков, чёрными дырами глядят стволы пистолетов. Двое стоят с алебардами, небрежно подставив плечи под ухватистые, с потёртым лаком древки. Кое-кто пристроил сабли свои возле ног, воткнув их остриями прямо в доски палубы. Ничего-ничего, "Дукатик". Эти уколы надо стерпеть. Дело, как видишь, заварилось серьёзное.

Да, серьёзное. Два человека в лёгкой, но явно богатой одежде стоят наверху, на юте. Один – капитан пиратской команды, взявшей нас в плен. Второй – незнакомый. Невысокий, с обширным туловищем. На широком, с массивными скулами лице – серая подкова длинного, безгубого рта. Рука в перстнях с крупными камнями – зелёным и красным – пощипывает подбородок. Смотрит, оценивает. Зверем повеяло от него. Опасностью. С этим надо сыграть отъявленно, себя не жалея. Сердцем чувствуется – проницателен и жесток.

Я с трудом заставил себя отвести взгляд от горящих на солнце камней. Две капельки пламени. Красный – зелёный. Убить – помиловать.

– Давай! – крикнул сверху пират.

Двое из его команды, с красными пятнами на лицах (не зря старался Готлиб!), нехотя подступили к нам. Первыми стояли Каталука и Бариль. Ну молодцы, ну злодеи! С какой послушностью дали себя обыскать, с какими стонами поднимали вверх руки! Очень важно, чтобы всем остальным они показали нужный пример. Ничего у них не нашли, да у них ничего и не было. Двое меченых болячками пиратов склонились к кучке нарезанных верёвочек, сноровисто стали вязать руки. "Хорошо, что вяжут не за спину", – подумал я. – "Стало быть, всерьёз пока нас не воспринимают". Каталуку и боцмана обвязали тем временем верёвкой под грудь, перетащили за борт, медленно спустили в шлюпку. Там их приняли, отвязали верёвки, вернули за следующей парой.

– Может, купишь у меня и корабль, Джо? – громко и весело спросил стоящий наверху пират.

– Нет, – разлепился после некоторой паузы длинный лягушечий рот.

– Хороший корабль, новый!

– Мне корабль ни к чему. Доволен будь, что людей беру.

– Доволен, Джо, доволен. Выручил ты меня. Честное слово, даже странно – зачем тебе мертвецы? Тем более по четыре пиастра за голову!

– Дурак ты, мой хороший. Дней десять они болеют? И до сих пор живы? Значит, неделю-другую ещё протянут. А больше и не надо. Больше на моих плантациях мало кто выдерживал...

– Эй, стой! – закричал вдруг пират. – А вон у них один здоровый! Его я дёшево не отдам!

Ах ты, чёрт. Это же он о Леонарде. Он не выходил из своего камбуза и лицо-то не мазал.

– Десять пиастров за здорового!

– Ни одного пиастра за здорового. Себе оставь.

– И оставлю. Крепкий малый. Августу продам, в камненосцы.

Обыскивали между тем умело. Но мы к тому и готовились. Вот идёт навьюченный одеждой и какими-то ремнями Оллиройс. Его разворачивают, как капустный кочан. Находят безделицу – табакерку, кольцо, кошелёк с небольшой суммой денег. Но находят! Довольны, забыли даже о своей "красной роже". Следующий – Нох, полуголый, тщедушный – что там прятать! Его пропускают, почти не притронувшись, потому, что следом идёт Адамс, навьюченный, с сумкой. Ноха пропускают, а с ним (о, мы молодцы!) – проходят нож, бритва и подзорная труба. Дальше будет Готлиб, на нём спрятаны кисет с порохом и напильник. Моя очередь. Надеюсь на тот же фокус. Почти раздет – голая грудь под рубахой, искать у меня нечего. Всё внимание должно быть на идущего за мной Лиса – он держит под мышкой свёрнутый кусок паруса. А я должен проскользнуть, у меня к ноге с внутренней стороны привязана Крыса. Но нет. Тянет ко мне руки краснорожий, взгляд внимательный. Использую оговорённое на крайний случай средство: быстро разжёвываю спрятанные во рту какие-то Пантелеусовы листочки, выпускаю на губы коричневую пену. Тут же зажимаю руками рот, как будто сдерживаю толчки тошноты. С отчаянием и брезгливостью на лице отпрянул обыскивающий, набросил на меня верёвку. Скорее вниз меня, в шлюпку!

– Синьор Джованьолли! – послышалось вдруг с палубы.– Взгляните, этот на себе верёвку прячет!

Кто у меня с верёвкой? Не помню. Двое или трое. Жаль, одна верёвка пропала. На "Дукате", на ютовой надстройке послышался смех, какой-то невнятный приказ. Очередного матроса спускают во вторую уже шлюпку – первая наполнена – а рядом с палубы, с борта выдвинулся вдруг конец запасной реи – а на ней – о Господи! – повешенный матрос. Мой матрос , кто, кто же это? – Я не верил себе, слёзы и желчь в горле, и в грудь как будто бревном ударили – не может такого быть! – это Кальвин. Друг Стоуна ещё по Мадрасу. Давясь коричневой пеной, смешанной с кровью из прокушенных губ, собрав все силы, я пережидал грохот огненных молотов, летающих перед глазами. Не может такого быть. Звери, звери. Прости меня, Кальвин. Кто мог подумать!..

– Последний, синьор Джованьолли!

– Ну вот и порядок. Давай денежки, Джо!

Лихорадочно дрожа, я, словно безумный, почему-то твердил, повторял:

– Давай денежки, Джо! Давай денежки, Джо!

Вдруг чьи-то руки, стянутые верёвкой, на миг легли на мои запястья, с силой сдавили. Стоун. В глаза не смотрит. Охранники рядом. Шепчет:

– Тихо, Томас. Тихо. Ты – капитан...

Шлюпки пошли к берегу. Охранники сидели на вёслах, клинки в ножнах. Гребли. Как ни в чём не бывало, запели. Я поднял голову. Посмотрел. Мои матросы, как ни странно, не выглядели напуганными или даже растерянными. Глаза только сузились – спокойно, понимающе . На лицах – терпеливое выжидание.

На берегу нас ещё раз связали – по парам. Охранники с равнодушными лицами выстроились сбоку редкой цепочкой. Передний взмахнул рукой. Процессия медленно двинулась по кромке берега. Я брёл в середине. Ноги вязли в горячем песке. Очень неудобно было нести перед собой связанные руки. Проплывало мимо Дикое Поле, то и дело подходили поглазеть на нас местные обитатели. Встречали знакомых, выкрикивали:

– Оружие есть?

– Хо!

– А почему они все в красном?

– Какой-то заразой больны. Правило видно такое – красное носить, чтобы все издали видели.

– Большая компания. Может, пару человек прибрать к рукам?

– Заразные же!

– Чёрт с ним. Нам гальюн нужно вычистить. Потом утопим.

– Не лупи глаза. Их купил Джо Жаба.

– Оу?! Тогда пойдём-ка отсюда...

...– Оружие есть?

ДЖОВАНЬОЛЛИ, ХОСЭ И СОБАКИ

Открытое пространство миновали быстро. Остались позади одинокие каменные дома – всё плоше и бедней по мере удаления от реки. Затем прошли парусиновые палатки, хибары из хвороста, обмазанного глиной. Начался лес. Мы долго карабкались по крутой тропинке, выбитой в скале, прежде чем поднялись наверх, на плато. Здесь Джо и ещё кто-то сели на поджидавших их лошадей. Ехали позади. Молчали. Густые заросли трав и кустарников окружили нас со всех сторон. Передние шли, раздвигая эти заросли грудью. Чуть поднималась пыль над тропинкой.

Передо мной бодренько вышагивал Пантелеус. На плече неизменный внимательный кот, очень похожий на старое чучело.

Шли долго, без еды, без привалов. Очень хотелось пить. Уже подкрадывался вечер, когда вдруг явственно потянуло дымом. И чадом горелого мяса. И ещё чем-то знакомым, сразу насторожившим меня. Чей это запах?

Мы вышли на большую, отвоёванную у джунглей поляну. Длинный, в полукруг, ряд хижин, на земле кольцо закопчённых камней: очаг. Безлюдно. Единственный вышел к нам человек. Мало нам бед на сегодняшний день! В тоскливом предчувствии сжалось сердце. Почти и не человек. Могучий волосатый торс на коротких кривых ногах. Чудовищные узлы мышц на руках и на икрах. Приплюснутый нос. Слепленные в один толстый вал массивные надбровные дуги. Маленькие острые глазки. Самое отвратительное – то, что на дикой горилловой роже чёрной щетиной топорщатся тщательно подбритые, почти щёгольские усики и бородка.

– Свежее мясо, Хосэ, – сказал сверху, с лошади, Джованьолли.

– Сюда все! – натужно кашлянув, прохрипела горилла.

Наше нестройное стадо переместилось, повинуясь его вытянутой руке. Охранники, не больше десятка, быстро сняли с нас верёвки.

– Этого посмотри, – вытянул Джо свои перстни в сторону одного из матросов.

Рядом со мной шевельнулся Пантелеус.

– Острый глаз, – прошептал он. – Да, парень плох. У него Чёрный Джек, лихорадка. Еле стоит.

Действительно, когда Хосэ выволок матроса из строя, тот едва не упал. Его била заметная дрожь. А меня вдруг укусила догадка – чем же это ещё пахнет.

– Собаки! – сказал я самому себе.

– Да, – полушёпотом откликнулся Пантелеус. – И совсем близко. Но почему молчат?

Один из охранников тем временем бросил в очаг сухих веток и толстый смолистый сук. Затрещал и взметнулся огонь. Кто-то с грохотом опустил на колодезный круг очага железную, из толстых прутьев решётку.

"Букан-то им зачем?" – мимолётно подумал я.

А Хосэ тем временем принёс огромный и ржавый, но с блестящей, наточенной кромкой тесак, подошёл к шатающемуся матросу и одним ленивым движением снёс ему голову. Команда моя вздрогнула и замерла. Замер и я. Вдруг кто-то рванулся вперёд, качнулись за ним остальные, послышался рядом злобный, отчаянный хрип. А я вдруг почувствовал, что не такой глупец этот Джо, чтобы подобного не предвидеть. Он этого-то и ждёт. Тут всё подстроено!! И кровь матросов моих сейчас хлынет на эту поляну.

– О-о-ойс! – закричал я что было силы.

И команду остановил.

– Назад! – гавкнул, обливаясь выскочившим в миг горячим и липким потом. – Боцман, строй!

Что-то несомненно поняв, Бариль, Стоун, Готлиб, Каталука, тычками и яростным шёпотом, в несколько секунд поставили на поляне две ровные шеренги. Таиться не было смысла. Я вышел вперёд, в сторону лошади, опустился на колено, осторожно, делая вид, что не совсем здоров, старательно и незаметно укладывая внутри штанины по ноге Крысу, встал на второе. "Вот за это – молодцы", – подумал облегчённо, услыхав, как за спиной все также опускаются на колени. – "Просто, братцы, вы ещё не почувствовали, в какое место попали. Тут будет отчаянно..."

– Это интересно, – подал лошадь ко мне Джо. – Ты что же, у них капитан?

– Точно так, мистер Джованьолли. Я – их капитан.

– Зачем остановил? Вас же почти семь десятков. Моих людей – десять.

– В моей жизни есть правила, синьор Джованьолли. Обязательные.

– Ещё раз интересно. И какие же?

– Главное: власть сильнейшего должна быть непререкаема. Потом следующее: имущество должно быть сохранено и умножено. Я только что не допустил, чтобы вы потеряли двести сорок пиастров. Хотя это и не моё имущество. Теперь.

– А как бы я их потерял?

– Ваши десять охранников держат мушкеты. Если они заряжены картечью, то залп положил бы ровно половину из нас. Затем. Моё обоняние чувствует близкий запах собак. И если они не лают, то это безупречно тренированные собаки. Они остановили бы уцелевших. Потом тесаки вашей охраны – против усталых, с голыми руками, матросов. Денег жалко. Ведь это только на первый взгляд двести сорок пиастров. Если за две недели труда мы не заработали бы для вас в десять раз больше – зачем тогда было нас покупать?

– Хосэ! – повернулся к горилле Джо. – А я тебя уже пять лет не могу научить рассуждать подобным образом!

Хосе подобострастно кивнул, подобрался к лежащему телу и, несильно взмахивая тесаком, отсёк у него руки и ноги до колен. Потом стал бросать их на раскалённый букан. Меня затошнило.

– А что ты сказал про власть сильнейшего?

– Она должна быть непререкаема, – продавив вниз ком горькой слюны, повторил я.

– Хорошо. И если я прикажу тебе отдать Хосэ кого-то ещё из твоей команды?

(Держись, держись Томас. Только так ты сможешь спасти остальных.)

– Я отдам Хосэ ещё кого-то.

– Отдай.

Я медленно оглянулся на своих матросов, но ничего не увидел. «Кого отдавать-то? Только себя.» Почернело в глазах. Вдруг я полууслышал, полуугадал, что кто-то из них встал и, твёрдо ступая, подошёл к Хосэ. Я разглядел его в блике мелькнувшего тесака. Каталука! Ох, нет. Проклята будь жизнь на этой земле, если она такова.

– Прекрасно. Давно я не был так доволен. Как тебя зовут?

– Том.

– Признаюсь тебе, Том. Я действительно хотел потренировать людей и собак. Пусть даже и за двести сорок пиастров. Не такая уж большая плата за развлечение. К тому же больные – плохие работники.

– Завтра будут здоровы все.

– Это как же?

– В команде есть лекарь. Он говорит, что в пути видел растения, с помощью которых можно вылечить эту болезнь. Если мистер Джованьолли позволит ему собрать нужные травы – завтра все будут здоровы.

– Кто здесь лекарь?

Пантелеус вышел, встал на колени рядом со мной.

– С трудом верится, с трудом. Ну а если он не вылечит вас?

– Тогда я съем его печень. Сырой. На этом вот месте.

– Интересно. Пусть лечит!

Хосэ между тем снял с букана куски опалённого мяса, порубил, сбросал их, ещё сочащиеся кровью, в корзину.

– Кажется, я встретил хорошего человека. Вставай, Том! Веди свою команду в хижину. Лечитесь и отдыхайте. До завтра!

Стоун и Готлиб, подняв, уводили матросов. Мы с Пантелеусом брели последними. Сзади послышался короткий свист. Мы оглянулись. Из зарослей выметнулась стая крупных белых собак. Десятка полтора. Слюнявились их широкие, хваткие, нежные, розовые пасти. Сели в рядок, дрожа, как мой матрос в лихорадке. Хосе подтащил корзину и стал бросать им куски. Собаки ловили их в воздухе и исчезали в зарослях. Быстро и молча. Сколько же их нужно было тренировать! Жестокая, злая работа.

ИСКАЛЕЧЕННЫЙ КАРЛИК

Потрясённая, безмолвная команда разместилась внутри указанной хижины. В тесный круг слепились раздавленные, растерянные, в красном одеянии прокажённых вчерашние моряки. Все молчали. Страшная жертва тяжким грузом легла в наши души.

Думаю, что мы не были командой в тот миг. Каждый был сам по себе. Перед глазами каждого стояла смерть – но не матроса с лихорадкой, и не Каталуки, а своя собственная смерть. Очень близкая. Быстрая. Воображение услужливо являло тысячи её уродливых, ужасающих форм. И если откровенно, ему не было нужды что-то преувеличивать или приукрашивать. Здесь преисподняя. Здесь живая могила. Закона нет, всё, всё возможно. Воздух показался вдруг таким вязким, что не дышать им, а впору пить, как воду.

В хижине, вдоль плетёных решётчатых стен на твёрдой земле лежали циновки. Но никто из нас не садился. Все молча и тихо стояли.

– Кто считает, что вполне держит себя в руках! – низким и хриплым голосом нарушил я тишину (и голоса своего не узнал). – По одному человеку к каждой стене. Смотрите в щели, запоминайте всё, как и что здесь устроено. Сколько у них оружия, что делают и главное – где содержатся собаки. Затем. Все, кто сумел что-то утаить от обыска – в дальний угол. У кого есть какие-то мысли – тоже туда. Остальным – лечь на циновки и набираться сил. Всё.

Я прошёл в дальний угол хижины, вокруг стеснились около десяти человек. Так, что у нас есть? Две верёвки. Подзорная труба. Точильный брусок. Напильник. Бритва. Тонкое, гибкое полотно пилы. Шесть кисетов с порохом. Кисет с кресалом, огнивом и трутом. Маленький компас. Свеча.

– Готлиб! Возьми ещё кого-нибудь, осторожно выплетите из стены пару лиановых палок. Разрежьте на куски длиной в локоть, заострите. Шеи у собак, мне думается, не из камня. Робертсон! Ты самый высокий, посади кого-нибудь на плечи, пусть с подзорной трубой осмотрит окрестности...

– Джованьолли садится на лошадь! – раздался вдруг сдавленный возглас от стены. – И с ним ещё пятеро. На лошадей навьючивают груз. Уезжают!

Я приник к щели. Действительно, мерным, спокойным шагом ушли в стену зарослей лошади. Скрылся маленький отряд, сомкнулись ветви деревьев. Хосэ, провожавший их, вошёл в бревенчатый дом, поднятый на невысокие сваи – от змей, что ли?

Всё замерло. За моей спиной с мирным, домашним, таким знакомым звуком шуршала пилка, скоблили дерево ножи.

– Ягара! – послышался вдруг недовольный возглас.

– Что там? – обернулся я, чутко уловив недовольство.

Тай, японец. Отнял у Оллиройса кусок круглой, высохшей до звонкой твёрдости лианы.

– Он говорит, что так острить плохо, – быстро сообщил Лун Цяо. – Он хочет показать, как надо.

– Интересно, – проговорил я и тут же со злостью, с досадой сплюнул: теперь это уже словечко Джо Жабы. – Дайте ему нож. Пусть покажет. Нох, Готлиб, посмотрите.

– Ах ты, чёрт! – воскликнул вдруг Оллиройс.

– Ну что тут? – я подошёл посмотреть.

Вот так уловки мастера. Тай забраковал пику, заточенную в круглое остриё, под конус. Сам же изострил палку диковинно. Один бок – прямой и плоский. Второй – тоже плоский, внаклон к нему. Ну конечно! Бритвенная заточка! Одна сторона прямая и только вторая – наклонная грань. Угол в два раза острее, чем если бы обе грани сходились, как в заточке обычного ножа. Но это ещё не всё. Остались необработанными другие две стороны. И здесь Тай поступил так же: один бок – плоский прямой, второй – плоский наклонный. Вышла четырёхгранная игла в фут примерно длиной. Ещё полфута – на рукоять. Здесь Тай вырезал два ряда глубоких поперечных насечек. Не выскользнет такая рукоять из ладони, даже если будет скользкой от крови. А японец тем временем взял пику, сработанную Оллиройсом, присел и что было силы ударил ею в землю. Мы не успели ничего понять, а он с такой же силой вонзил рядом свою иглу. Вытянул обе. Показал. Да, убедительно. Гранёная пика вошла вчетверо глубже, чем круглая.

– Ягара! – снова сказал мастер. – И показал на себе – при ударе в живот выйдет насквозь.

– Я слыхал, – с серьёзным лицом взял иглу в руки Нох, – у древних японцев, у самураев, были заточенные особым образом деревяшки, в бою – не хуже ножа. Ягары. А вот вижу впервые.

– Ши, самурай. Ши, ягара, – закивал неулыбчивый Тай.

– Как по-китайски молодец, умелый человек? – спросил я Луна.

– Хао янг тэ,– быстро ответил он.

– Хао янг тэ! – торжественно сказал я Таю и с силой сжал ему руку.

Через полчаса у нас было два десятка ягар. Больше стены разбирать нельзя: дыры были бы заметны.

– Вышел Хосэ! С ним какой-то карлик! – Взволнованно сообщил наблюдатель.

– Идут сюда! Карлик тащит бадейку, наверно, с водой! Тяжёлую!

– Стружки замести, быстро! Всем лечь! Изредка постанывать! Готлиб, бросишь мне, если крикну! – я быстро отвязал от ноги Крысу, сунул ему за спину. Сам присел у входа.

В хижине быстро и негромко шуршали – разбирали ножи, ягары, сметали под циновки стружки. За стеной послышались близкие шаги. Маленький человек, вполовину моего роста, втащил бадейку в хижину.

– Вода! Пить! – гнусавым голосом сказал он.

Ужасно. У человека отсутствуют уши и нос, ноздри круглыми дырами смотрят с лица. Прохрипел низкий голос:

– Ты Том.

Я поднял лицо. Горилла стоит, расставив лапы в коротких полотняных штанах, голову склонил к плечу.

– Да. Можно я не буду вставать. Очень слаб.

– Сиди. Мне-то что. Я тебя завтра убью. Хотел сегодня. Но посмотрю, как ты сначала съешь у лекаря печень. Книги есть?

– То есть какие книги? – опешил я.

– Обычные книги. На латыни или испанском. Читать люблю.

– Нет, книг нет. Ничего нет. Синьор Джованьолли приказал всех обыскать и всё забрал, даже носовые платки.

– Ты удивлён. Ты только что думал – я похож на большую обезьяну. Но вот я спрашиваю книги. Так кто я теперь, по-твоему?

– Две вещи, – я вместо ответа слабо поднял вверх палец. – Я очень хочу осмотреться и понять, что это за место, куда я попал. Второе – я очень не хочу чем-нибудь тебя рассердить. Это понятно?

Он помолчал, поковырял в носу, повозил босой ногой в пыли перед собой.

– Лекаря сейчас отведут в лес, за травами. Чтобы собаки не слопали. Хотя и зря, нет сомнений. Как можно вылечить травами? Чушь. Но дон Джо приказал, ладно. А ты слишком непростой человек, чтобы оставлять тебя в живых. Твоя изворотливость настораживает, хотя она и ничуть не поможет тебе найти выход, просто потому, что выхода в сложившейся ситуации нет. И знаешь, как я тебя убью? Я съем тебя заживо.

Он сонно вздохнул, медленно, лениво моргнул плоскими веками, повернулся и пошёл в дом на сваях.

– Это была не шутка, бедный человек, – заставил меня вздрогнуть гнусавый голос. – Он отгрыз и съел мои уши, и нос, и пальцы на левой руке. И тебя он будет есть не разрезая, одними зубами. Несколько дней. Когда ты ещё не совсем умрёшь, он расколет голову и съест мозг. Я уже много видел, привык, но всё равно нехорошо, нехорошо. Хуже может быть, только если он купит и привезёт женщину. Он всегда покупает очень красивых и благородных женщин – дон Джо щедр к нему, и пираты давно уже специально для него подбирают пленниц. А выхода отсюда точно нет. Многие убеждались. Ой, многие. Пейте пока. Поесть принесу, когда Тамба приведёт своих с плантации.

И карлик уковылял.

– Слыхали? – с трудом разлепив губы, спросил я спутников.

– Я долго живу, – прогудел невдалеке Бариль. – Кое-что повидал в этой жизни. Но представить не мог, что где-то на земле есть такое место. Это дьяволово. Это уже не человечье.

– Не должно быть таких мест на земле, – сказал я, вставая. – Сколько у нас ещё безоружных?

Но мой вопрос остался без ответа.

– Идут двое с мушкетами! Сюда!

– Это за тобой, Пантелеус. Если что – крикни... Хотя ничего не случится. Дон Джо приказал!..

Действительно, двое охранников повели Пантелеуса в лес. Нох развинтил подзорную трубу и, пользуясь самой толстой её частью, как стаканом, разделил воду. Я выпил. Вода холодная, вкусная. Откуда? Ладно. Даст Бог, узнаем. Хотя с меня довольно и того, что уже известно. Лучше бы такого не знать никогда. Никому. Ни за что.

ТАМБА И АРИ

Какое-то время я, можно сказать, спал. Валялся на циновке в тёмном, тревожном беспамятстве. Проснулся от шума. Где-то неподалёку раздавались окрики и топот множества ног. И вот на вытоптанный круг перед хижинами вышла вереница чернокожих людей. Много, человек сто. Большая часть их сразу скрылась в хижинах. Лишь несколько остались в кругу, и среди них – высокий, могучего сложения африканец – лиловый до черноты.

– Эфиоп, – сказал негромко подошедший к двери Нох.

– Ты о нём? – я показал на чернокожего человека.

– Ну да. Такой цвет кожи только у них. Только этот почему-то ещё и полосатый.

Действительно, человек был расчерчен тонкими полосками, красно-розовыми, словно охрой. И тут же перед нами раскрылся секрет этого узора. Эфиоп подошёл к вкопанному невдалеке от очага столбу, обнял его руками и замер. Возле группки людей появился Хосэ. В руке у него была длинная витая плеть. Он взял у одного из стоящих какие-то бумаги, посмотрел. Кивнул, подошёл к столбу. Несколько раз вскинул перед собой плеть, вывешивая её в воздухе, примерился – и умело и жёстко выложил на чёрное тело подряд четыре удара. Отошёл, взглянул снова в бумагу, вернулся и ударил ещё раз. Африканец отошёл от столба, а его место занял новый человек.

– Тамба долго не выдержит, – раздался рядом со мной гнусавый голос.

Я вздрогнул. Безносый карлик стоял рядом, смотрел на страшную картину, грустно кивал.

– За что их бьют? – спросил я его.

– Люди рубят тростник, – шмелиным негромким голосом стал он мне пояснять. – Все работают по двое: один рубит, второй относит. Сделали сколько надо – вечером кушать и спать. Сделали меньше, чем надо – вечером бить, кушать и спать.

– Он же сильный, почему он не делает сколько надо ?

– Его бьют за Ари.

– За Ари?

– За Ари. Это его невеста. Дон Джови купил их вместе. Его послал на тростник, а её отдал Хосэ. Хосэ узнал, кто они друг для друга, и придумал плохую игру. Он Ари послал на тростник, а Тамбе разрешил принимать вместо неё наказание. Ари молодая, красивая. Сильная. Как кошка. Как чёрная кошка. Она тростника бы много носила, но Хосэ всё время ставит её к больному или слабому рубщику, у них не выходит сколько надо, и Хосэ бьёт Тамбу вечером. Ждёт, когда тот измучается и не примет на себя её ударов, пустит её к столбу. Самое страшное – когда Тамба не может терпеть и кричит, Ари это слышит и очень сильно, очень сильно мучается. Ари лежит в хижине и тоже кричит. И Тамба это знает и терпит изо всех сил, но когда вчерашние раны обожжены за день солнцем, а вечером их снова раздирает плеть – он кричит. Кричит, не может. И так сегодня уже девятый день. Долго не выдержит.

– Долго и не придётся, – жутким голосом сказал рядом Энди Стоун.

Я обнял его рукой за плечи, кивнул.

– Ты не первый, кто на Хосэ скалит зубы, белый человек, – грустно сообщил заметивший это карлик. – Хосэ очень ждёт, что ты нарушишь порядок . Тогда дон Джови простит ему всё, что бы он с тобой ни сделал.

– Как тебя зовут, бедный мой друг? – спросил я у карлика.

– Здесь меня все зовут Длинный Нос. Это из-за носа. И рука...

Он взмахнул изуродованной, с отнятыми пальцами кистью.

– А как твоё настоящее имя?

– Его больше нет. Хосэ съел и его. Я теперь всегда, до смерти буду Длинный Нос...

Вдруг послышался страшный, отчаянный крик. Хосе ударом кулака сбил какого-то человека на землю, схватил его за ногу и поволок в сторону очага.

– Тех, кто больше не может работать, Хосе отдаёт собакам, – спокойно произнёс карлик.

Я, закусив губу, отвернулся.

ИДЕИ И ПЛАНЫ

На ужин каждому досталось по куску солонины, миске маисовой похлёбки и лепёшке пресного хлеба. Вот только мисок у нас, конечно же, не было. Нох своим "стаканом" вычерпал и раздал жидкость из похлёбки, а то, что осталось на дне принесённой карликом бадейки, разложили каждому на лепёшку. Не густо за целый день, не густо. А силы завтра, по моим расчётам, нам понадобятся.

Вернулся Пантелеус. Приволок громадную охапку растений.

– Наконец-то, – радостно сказал я ему. – У некоторых из наших лица совсем уже чистые. Плохо, если кто-то заметит, что болезнь проходит сама собой.

– Сколько же здесь сильных трав, – не слушая меня, зашептал Пантелеус. – Но очень много незнакомых. Очень. Мадагаскар – неоткрытая кладовая.

Пока Нох кормил его, я поведал о том, что только что удалось узнать. Затем радостно взволнованный травник устроился со своим сокровищем у входа, где было ещё светло. По моей просьбе карлик принёс две глиняные миски, пест и горшочек. Пантелеус взялся за составление лекарств.

– Можно ли мне, – спросил я безносого друга, – сходить, например, в другую хижину?

– Можно, – махнул он рукой. – Между хижинами ходить можно. Нельзя заходить в лес – сразу набросятся собаки. Ты, конечно, закричишь, и прибегут охранники. Тогда всем лучше спрятаться в хижину поглубже, потому, что Хосэ тогда безумный. Убивает всех, кого застанет снаружи. Он не любит, когда кто-то пытается бежать.

– А охранники всегда где-то рядом?

– За домом Хосэ у них тоже дом, и тоже на сваях.

– От змей?

– На Мадагаскаре нет змей, нет хищных животных. Так поставили на столбы – на всякий случай. Дождь вот когда идёт – пол затапливает.

– А сколько здесь охранников?

– На нашей плантации – двадцать два. На средней – двадцать. На дальней, где дворец дона Джови – тридцать или больше. И везде собаки, везде. Всего их пятьдесят в лесу, и на дальней плантации в специальном месте собаки со щенками.

– А сколько у дона рабов?

– Чёрных людей вот здесь было сто восемь, с вами теперь – сто семьдесят. Потом на средней сто и на дальней сто. Дон Джови всё рассчитывает, всё. Будет людей больше – быстро тростник вырубят. Будет меньше – не успеют переработать.

– Зачем же столько тростника каждый день?

– Дон Джови из него делает ром. Ром! И в бочках возит в Адор, пираты его покупают много-много. Дон Джови очень поэтому богат. Он и Хосэ хорошо платит, и охранникам. А они все – из тех, кто в большом мире висельных дел натворил. Их всех палач ждёт. Поэтому здесь им хорошо.

Через полчаса Нох смастерил какую-то желтоватую мазь, пошептал мне о её свойствах и принялся толочь какие-то корешки и грибочки. Я же позвал Готлиба, Ноха, мы взяли мазь, свечу и пошли в хижину Тамбы.

Он лежал на своей циновке на животе, без звука, неподвижно. Казалось, он даже не дышал, но когда я тронул его за плечо – быстро поднял голову, посмотрел. В неровном свете свечи ярко блеснули белки его глаз. Я увидел, что они покрыты сеткой кровяных ниточек. Да, плохо дело. Я с ним заговорил, и говорить пришлось, как и всё последнее время, на тарабарской смеси английских, персидских и латинских слов.

– Я – капитан Том из Англии, – сказал я ему.

– Я – раб Тамба из Африки, – с явным трудом ответил он.

– Мне рассказал про тебя маленький человек, называющий себя Длинный Нос.

– Мне тоже. Ты понравился дону Джови. И не понравился Хосэ.

– Так же, как и ты. Но молчи, слушай. Вытерпи ещё день или два. Потом мне будет нужна твоя помощь. Ты ведь главный среди своих людей. Будет война. Сейчас твои раны помажут лекарством. Это хорошие травы. Уйдёт боль. Закроется кровь. Наверное, я позову сюда Ари. (Он вздрогнул.) Лежи и молчи. Я уже знаю, что, пока она тебе невеста, вы не можете быть ночью в одной хижине. Но нельзя отнимать у неё право вылечить тебя. Её руки сделают лекарство вдвое сильней. А это вылечит раны и на её сердце. Ты согласен?

Он, помедлив, кивнул. Я в свою очередь кивнул Ноху, и спустя какое-то время к циновке с Тамбой неслышно скользнула чернокожая девушка. С прекрасным, гибким и сильным телом, с детским, ясным лицом и с болью в глазах. Я как мог рассказал ей о том, как действует мазь, попрощался с новым знакомцем и вышел.

Ночью почти не спал, дрожал, как в лихорадке. Перед глазами стоял Каталука. Мой спутник – силач, с чистым и мощным басом – и огромной душой. Друг, ценой своей жизни избавивший меня от жуткого, невозможного, страшного выбора. Я хотел плакать – и не мог. Лежал, стучал зубами.

Утром послышался злой и протяжный крик: охранник поднимал рабов на работу. Моя команда вместе со всеми вышла на широкий утоптанный круг.

– Что за дьявольские чудеса! – раздался вдруг хриплый рёв.

Хосэ. Ходит, смотрит в лица матросов, обнажив в недовольном оскале крупные зубы.

– Все здоровы, – громко проговорил я. – Лекарь нашёл нужные травы. Готовы работать. Дон Джованьолли будет доволен.

– Алим! – прорычал Хосэ в сторону охраны. – Привези на плантацию ещё тридцать мачете!

Но вдруг досада на его лице сменилась зловещей улыбкой.

– Алим! Поставь этого с Ари, – радостно приказал он, указывая на Ноха.

Понятное дело. Старичок маленький, хилый. И половины не нарубит. Много должен получить Тамба ударов сегодня вечером, много.

Ноха выбрал. Это хорошо. Не знает ещё, что Нох-то только на вид старичок. Второй раз оступился неистовый зверь. Это обнадёживает. Всё хорошо идёт, Томас, всё хорошо.

После быстрого завтрака мы выстроились в линию и побрели по широкой и ровной тропе. (Сколько же ног прошли здесь, чтобы пробить её среди джунглей!)

Вот и плантация. Острится срезанными пеньками тростника часть огромной поляны. Зелёной стеной стоит свежий тростник. Всходит солнце. Нас разбили на пары, первым дали мачете, вторым показали, куда относить стебли. Разъехались в стороны на сытых, гладких лошадях пятеро охранников с мушкетами. Молча пронеслись и рассыпались в зарослях бодрые, белые псы. Пошла работа.

Часа через два я вдруг увидел – едут вдоль цепочки взмахивающих большими ножами людей сам дон Джованьолли, с ним Хосэ и ещё кто-то. Бросив мачете, я рванулся, отыскивая Бариля, нашёл, схватил кусок жёсткой лианы и, успев прошептать: "Терпи, боцман!"– принялся что есть силы хлестать его по спине.

Приближался сбоку наш чудовищный властелин, удивлённо смотрели на меня двое его сопровождающих, мерно взмахивали мачете мои надёжные, мои родные, в красных, цвета крови, рубахах, матросы, а я бешено, со всей силы хлестал Бариля палкой и бормотал:

– Терпи, боцман, терпи, терпи!..

Бариль упал. Я выпрямился, сделал вид, что сейчас только заметил хозяина, и бросился к нему. Не добежав до лошади нескольких шагов, встал, поклонился.

– Интересно! – воскликнул радостно дон. – Вылечил всех?

– Всех, синьор Джованьолли.

– За ночь?

– И за вечер, синьор Джованьолли.

Он перегнулся через луку седла, посмотрел на меня, на поднявшегося и громко простонавшего Бариля. Спросил подозрительно:

– А ради чего ты так стараешься?

– Я хочу, чтобы вы назначили меня управляющим здесь, как Хосэ.

– Разве мне будет от этого польза?

– Будет, синьор Джованьолли. И немаленькая. Я хочу вам сказать, что при правильной организации работ можно увеличить количество собираемого тростника ровно вдвое. Я хочу, чтобы вы позволили мне это доказать. Завтра же. Я хочу, чтобы вы получали вдвое больше рома при тех же затратах. И чтобы ваш доход, синьор Джованьолли, увеличился также вдвое.

– Это меня не интересует, – равнодушно обронил он и тронул поводья.

– Это не интересовало вас, пока не появился здесь я!

– Вот как? – сказал он и попридержал двинувшуюся лошадь. Ну, хорошо. Выкладывай, что ты придумал.

– Вы считаете, что количество пиратов в Адоре неизменно, – старательно принялся я объяснять. – Стало быть, постоянно и количество их желудков. И количество рома, выпиваемого ими, давно вами, синьор Джованьолли, определено. Поэтому, если увеличить сбор тростника, а с ним и производство рома вдвое – его некуда будет девать.

– Так-так. Но ты всё же предлагаешь сбор тростника увеличить. Говори – почему.

– Мой лекарь – а он, как вы смогли убедиться, толк в травах знает, сообщил мне, что видел здесь растения, добавка которых в ром сделает его более крепким, и пряным, и ароматным. Бархатным! Такого рома нужно будет делать половину от всего количества, и продавать его уже не для питья.

– А для чего же?

– Для торговли.

– Что-о? Пираты будут торговать ?

– Пираты не будут. А вот Август будет. Качественный ром ценится втрое, а то и вчетверо дороже обычного. Август считать умеет. Заплатив вам за него пиастр, он выручит на нём два.

Дон Жаба молчал, играя перстнями. Я осторожно продолжил:

– Будет разумно, если вы дадите мне задание расчистить, отвоевать у джунглей новую плантацию, высадить тростник и заняться производством бархатного рома. Мы сделаем замечательный ром, алле хагель, или я съем собственную печень. Он будет знаменит во всех южных морях! Мы его назовём "Ром Джови".

– Завтра, – дон вытянул палец с красным огнём в сторону Хосэ, – отдай всех под начало Тому. Всех, и негров. Сделай всё, что бы он ни сказал. Сам можешь съездить в Адор. Вечером, если сбор тростника окажется больше обычного вдвое, познакомь с ним собак, дай лошадь, мушкет и объяви остальным, что он – мой человек, и не просто охранник, а управляющий.

Уже отъезжая, он обернулся и спросил:

– И, Том, ты уверен, что при прежних затратах мой доход увеличится вдвое?

И вот тут я допустил ошибку, которая могла перечеркнуть всё достигнутое и даже стоить мне жизни: демонстрируя предельную искренность, я увлёкся и проявил излишнюю откровенность.

– Думаю, что не вдвое. Вчетверо или впятеро в первый же год.

– Хо-о! И это как же?

– Эта мысль не для всех.

Он подъехал ко мне, наклонился.

– Август повезёт продавать ром, – тихо заговорил я. – Мы незаметно выясним – куда. Потом станем возить туда ром сами. И не он будет зарабатывать два пиастра на пиастре, а мы будем иметь четыре пиастра на пиастре. Для этого хорошо бы вам завтра купить мой корабль. Во-первых, капитану он не нужен – я слышал, он сам предлагал. Во-вторых, все знают, что корабль был заразный. Продаст за гроши. Вчетверо, синьор Джованьолли, в первый же год. Вчетверо!

Джованьолли выпрямился, со счастливой улыбкой оглядел плантацию. Сказал твёрдо:

– Завтра соберёшь тростника вдвое больше. Тогда будешь управляющим. Не соберёшь – отдам тебя Хосе. Пусть сожрёт. Теперь ты мне не очень-то нужен. Теперь все твои мысли я знаю. А нужен мне лишь лекарь. – И добавил, повернувшись к своей обезьяне: – Хосэ, отправь лекаря в лагерь, пусть отдохнёт, а завтра начнёт собирать травы.

– Приятно иметь с вами дело, синьор Джованьолли! – воскликнул я, изобразив на лице восхищенье и кланяясь.

Страшная компания повернула лошадей и потрусила обратно. Я стёр с лица едкий пот. Мне бы только стать управляющим и попасть в дом, где спят охранники и где стоят их мушкеты. Два дня. Мне нужно всего лишь два дня. А потом вы узнаете, умеют ли англичане работать железом.

БЕГУЩАЯ ОБЕЗЬЯНА

На самом краю огромной поляны, на границе плантации и лесных зарослей, стоял примитивный станок для определения дневной нормы тростника. На стёсанном в треугольный клин пне лежало бревно. На одном конце укреплён большой плоский камень, на втором – дощатая площадка с бортиками. Весы. Стебли тростника укладывались на площадку до тех пор, пока она, опускаясь до земли, не перетягивала камень. За день пара работающих людей должна была сдать человеку, ведущему учёт, сорок таких вязанок. Если норма не выполнялась, то вечером Хосэ отсчитывал недостающее количество вязанок соответствующим количеством ударов плетью. В полдень тем парам, кто успел сдать половину нормы – двадцать вязанок, – выдавалась кружка воды. Слабым же доставался длинный рабочий день под жгучим, безжалостным солнцем. Редко какой человек выдерживал больше двух недель. Непригодных к работе людей дон Джови быстро заменял новыми – дешёвых рабов Адорские пираты поставляли исправно.

В этот вечер селение затаилось в ожидании беды. Ароматом беды был пропитан сам горячий вечерний воздух. Покалывали кожу невидимые, пляшущие в воздухе иголки, и заставляли тела сжиматься, и сводили с ума. Хосэ был воплощением дикой ярости, немой, сжатой как пружина, готовой в любую секунду рвануться и взвиться неистовым зверем. Хосе выбирал чью-то смерть.

Ари и Нох сдали сорок две вязанки тростника. Стоящий возле своего плёточного столба Хосэ с тупым недоумением смотрел в записи работ прошедшего дня. Он не верил, что сухонький старикашка свалил тростника на сорок две вязанки, хотя не верить он не привык, да и не имел оснований: учёт работы на плантации вёл купленный Жабой у Августа один из тибетских монахов, один из тех самых тайных стражей Города, которые никогда, ни при каких обстоятельствах не говорят неправду. Теперь эти вот записи говорили о том, что Тамба сегодня не получит очередную порцию пыток, да и завтра, с кем бы Ари не встала в пару, им нужно будет сдать всего тридцать восемь вязанок. Нарушить это правило было нельзя. Оно было установлено самим Жабой. Поэтому Хосэ напоминал начинённую молниями чёрную тучу, медленно наползающую и закрывающую небо.

– Кто сдал эти вот тридцать семь? – тихим и от того невыносимо зловещим голосом проговорил Хосэ, указывая в строку.

От кучки рабов отделился молодой юноша – африканец. С потерянным, виноватым взглядом, нетвёрдо ступая, он приблизился к мучителю. Лицо его было перекошено большой опухолью на щеке.

– Где ещё три? – тихо и вкрадчиво продолжил Хосэ. – Почему плохо работал?

Юноша подался вперёд. Вся его фигура и взволнованное выражение больного лица говорили о его жгучем желании объяснить, оправдаться.

– Зуб, – поспешно проговорил он, поднимая руку с выставленным пальцем, чтобы указать на распухшую щёку.

Но ни сомкнуть губ, ни донести палец до щеки он не успел. Хосэ прянул и, схватив, с громким щелчком сломал этот палец. Юноша, корчась от боли, упал перед ним на спину, а Хосэ наступил босыми, массивными ступнями на его шею и лоб, всунул пятерню в раскрытый в немом крике рот и, замерев на мгновение, выдрал из черепа нижнюю челюсть. С хрустом и треском, начисто. Мотнулись в воздухе струйки крови, клочки кожи и сухожилий. Зверь распрямился и точным, коротким движением бросил челюсть в огонь очага. Затем подхватил с земли бьющееся кровавое тело и, быстро ступив несколько шагов, швырнул его в стену зарослей. Тотчас в том месте послышались стремительные прыжки, движение, хруст. Собаки были не приучены лаять, но, раздирая добычу, они не могли не рычать, и их басовитый, приглушенный рёв, смешиваясь с булькающим, затухающим стоном жертвы, окатил нас осязаемой, плотной волной.

– Кто был с ним в паре? – повернулся к оцепеневшим людям Хосэ.

– Нет! – с перекошенным от ужаса лицом маленькая чернокожая женщина метнулась в середину толпы.

Хосэ неторопливо направился к ней.

– Нет, – сказал я голосом отрешённым и хриплым и встал у него на пути.

– А-а, – радостно протянул Хосэ и, пригнувшись, заулыбался.

Холод соткался у меня между лопаток и покатился вниз по хребту. Предельным усилием воли я заставил себя выглядеть равнодушным. Сказал спокойно:

– Больше ты никого не убьёшь. Хотя мне и приятно видеть, до какой степени ты меня боишься.

– Я? Тебя? – опешил Хосэ.

– Конечно. Завтра я должен сдать тростника вдвое больше обычного. Тогда стану управляющим. Ты же отнимаешь у меня людей, чтобы я не смог сделать этого. Расчёт верный, но подлый, трусливый. Ведь открыто убить меня ты не можешь.

– Ах, не могу-у? – с нескрываемой злобой и в то же время вызывающе, дразняще протянул он.

– Конечно. Какой бы ты ни был управляющий, дон Джови не простит тебе трёхкратной потери прибыли.

– Да новый ром будешь делать не ты! Новый ром будет делать лекарь!

– Новый ром не будет делать лекарь, – раздался вдруг спокойный и уверенный голос.

Пантелеус подошёл и встал рядом со мной.

– Не будет? – на роже его снова выразилось тупое непонимание.

– Если умрёт здесь ещё кто-нибудь, то умрёт и лекарь, – заверил зверя Пантелеус. – Лекарь в заросли прыгнет. К собакам. А дон Джови узнает, что всё это из-за того, что Хосэ стал плохим управляющим.

Длинная, невыносимо длинная минута тянулась в молчании. Потом Хосэ резко развернулся и с протяжным рычанием бросился в свой дом на сваях. Спустя миг он вновь вырос в дверях, спрыгнул на землю и бросился к проёму в стене зарослей, к началу дороги, ведущей в Адор. На бегу он споткнулся, и когда на секунду опёрся о землю сжатым кулаком, то склонённой фигурой на кривоватых согнутых лапах, с длинной, вытянутой, волосатой рукой он стал невыразимо похож на гигантскую обезьяну. Прошёл ещё миг, и только пыль, повисшая в густом, вечернем, нагретом воздухе напоминала о том, что только что здесь пронеслось, спеша по своим ужасным делам, ужасное существо.

КОРИЧНЕВЫЕ КОРЕШКИ

Помчался в Адор, – послышался рядом с нами знакомый уже гугнивый голос. – А в дом-то он забегал за деньгами.

– Ночь будет пьянствовать? – понемногу выходя из оцепенения, предположил я.

– Э, нет, капитан Том. Хосэ вцепился в тебя крепко. Он умеет очень быстро увидеть и понять слабое место в душе человека, вот как в Тамбе – увидел его чувство к Ари. Ему не просто нужно замучить и убить человека. Ему нужно убить и замучить его через это вот слабое место.

– Так ты что же, думаешь, что он у меня...

– Конечно. Он увидел, что ты не переносишь страдания другого человека. Теперь он купит в Адоре ребёнка или лучше двух, привезёт их сюда и станет медленно и страшно убивать.

– Ребёнка? – холодный пот выступил у меня на лбу.

– А когда он умрёт, Хосэ привезёт ещё и ещё. Пока ты жив, ты каждую ночь будешь засыпать под ужасные тоненькие крики. Так здесь уже было. Рано или поздно, чтобы избавить детей от мучений, ты убьёшь сам себя.

Я принялся размышлять вслух.

– Завтра к вечеру он вернётся. Дон Джови приедет узнать, сколько мы нарубили тростника. Назначит меня управляющим. Потом охранники покажут меня собакам как своего, и я ночью пойду в лес и сколько смогу – перережу их. Белые, их увидеть легко. А утром поднимем всех людей, всех. Если же Хосэ привезёт ребёнка, мне придётся под любым предлогом уйти из лагеря: без меня он его мучить не станет. Если только действительно он всё это будет готовить именно для меня.

– А как быть с охотниками? – поинтересовался Длинный Нос. – Сильные, сытые, очень умеют убивать. И будут стрелять. Невозможно ничего сделать. Такое уже было.

– Ладно. Времени, чтобы что-то придумать, у нас достаточно. Сейчас скажи-ка, где хранятся запасы еды и воды?

– У Хосэ в доме, где же ещё.

– Под замком?

– Какие замки, – грустно улыбнулся карлик. – Кто посмеет войти в дом Хосэ, кто?

– Я.

– Что ты задумал, Том? – спросил меня Стоун.

– Завтра предстоит большая работа. Поэтому сегодня я буду кормить людей. И дам воды вдоволь. Очень хорошо, что Хосэ нет.

– Охотники есть.

– Да, есть. Поэтому. Стоун, позови Бариля, Оллиройса, Тамбу. Кое-что обсудим. Если война начнётся прямо сейчас, то главное – не дать охранникам убежать в лес. Оттуда они, под защитой собак, нас легко перестреляют.

Быстро и тихо были сделаны необходимые приготовления. Отобраны наиболее надёжные люди, скрылось в складках одежды оружие. Я вошёл в дом.

Первое, что меня поразило – это громадных размеров, роскошная, под шёлковым балдахином, кровать. Затем – книги, разложенные на стоящих вдоль стен пюпитрах. Все раскрыты. Не удержавшись, я перелистнул страницы ближайшей – и чихнул. Пыль! Очевидно, Хосе держал их раскрытыми для собственного тщеславия. Но это потом, потом. Где кладовая? А вот и она: за кроватью – дверца в пристройку. Широкие и длинные, вдоль стен, полки. Корзины, тюки, ящики. Свет едва проникал сюда, но даже этого слабого полумрака мне было достаточно, чтобы увидеть нечто очень важное: два стоящих в углу стволами вверх мушкета. Сейчас, конечно, их трогать нельзя, но знать то, что они вот здесь стоят, – очень важно.

Я выбрал большое количество хороших продуктов и сказал Длинному Носу, чтобы завтрак он сегодня приготовил обильный и сытный. И здесь напряжение снова охватило меня. Ко мне приближался, повесив мушкет за спину, один из охранников. Я перехватил несколько быстрых взглядов. Ну что ж, мы уже ко всему готовы.

– Давай, Алим! – подбодрил его криком кто-то из товарищей.

– Ты что это здесь хозяйничаешь, алле хагель! – недобрым голосом произнёс подошедший. – Не слишком ли спешишь стать управляющим?

– Что-то не так? – излучая искренний интерес и глуповатость, поинтересовался я.

– Для чего это ты кормишь этих чёрных свиней?

– Это не я. Так приказал дон Джови. Извини, если тебя это обидело. Впрочем, как только дон приедет, я сообщу ему, что ты недоволен его распоряжением. Алле хагель.

Облачко озадаченности наползло на его лицо. Сплюнув под ноги, он повернул назад. Охранники, собравшись в кружок, набивали табаком трубки, переговаривались.

– Очень хорошо, – выждав минутку, негромко сказал я Готлибу. – Пока они отвлечены, возьми десяток ребят и принесите все мачете с плантации. Посмотри, чтобы у каждого в руках было хоть какое-то оружие – на случай, если собаки выйдут на тропу.

– Будем точить? – смекнул он.

– Именно. С острым мачете можно сделать не две, а даже три нормы.

– Но ведь подносчики не будут успевать!

– Об этом уже подумал. Охранники завтра не у дел, мы как бы предоставлены сами себе. Я заберу у них лошадей.

– Нет, невозможно. Не отдадут.

– А я тут один секрет разузнал. Вот, кажется, скажи я им, что дон Джови велел зарезать друг друга, – так ведь возьмутся всерьёз за ножи. А он при ком-то из них приказал Хосэ дать мне всё, что потребую. Будут у нас лошади, будут. И мачете всю ночь точить будем. Никто и слова не скажет. Потому, что точить станем не таясь, открыто. Так что несите-ка их сюда, несите.

Самые важные распоряжения сделаны. Люди ушли по тропе, и тишина в той стороне говорит о том, что пока всё идёт хорошо. В лагере оживлённые разговоры и даже, как в это ни трудно поверить, смех. Длинный Нос кормил рабов небывалым ужином.

– Кажется, появилась свободная минутка, Томас? – проговорил кто-то рядом.

Пантелеус. Капли пота прочертили грязные дорожки на его покрытом пылью лице. Но глаза спокойные и даже довольные. Вот только кот, прятавшийся под одеждой у него на животе, а теперь показавший круглую плешивую башку свою в открытом клине ворота, имел вид тревожный и хмурый.

– Что, друг, – спросил я его. – В невесёлое приключение мы притащили тебя, верно?

Он быстро дёрнул кошачьим своим языком. Мелькнул, выказывая почти по-человечески осознанную опасность, его розовый кончик.

– Есть у нас дельце к тебе, – негромко сообщил лекарь, приминая ладонью на кошачьей голове встопорщенные острые уши. – Зайдём-ка в хижину. Пошептаться нужно.

Мы вошли в плотный, пропахший потом, кровью и настоявшимся человеческим страданием полумрак. Когда глаза привыкли и стали различать предметы, я увидел в углу большую охапку веточек, листьев и трав.

– Делаю вид, что начал собирать травы для нового рома, – приглушённо сказал Пантелеус. – Много нашёл хороших и сильных трав. Но главное – вот.

Он придвинулся ко мне, поднёс, оглядываясь, сжатый кулак к груди и раскрыл ладонь. На ней лежало несколько коротких коричневых палочек.

– Что это, – проникаясь его почтительным и осторожным к этим палочкам отношением, спросил я.

– Синявка, или Весёлая Габриэла, – ответил травник и непроизвольно передёрнул плечами.

– Красивое имя.

– Да, и сама трава-то очень красива. Когда цветёт – на синеватых её лепестках ярко горит по три алых пятнышка. Два – чуть вытянутые по вертикали, словно распахнутые в диком веселье сумасшедшие глазки. Под ними – пятно побольше, треугольное. Острым клинышком книзу, верхняя линия чуть вогнута. В точности растянутый в неудержимом смехе девичий ротик. Древние знахари, оставляя след её в своих рукописях, так и называли: Девочка Габи. Некоторые – Василисковая Габриэла. Ну и потом у разных народов были для неё разные имена: Ка-Туй, Карандора, Аспидка, Бирильца, Алые Глазки. Встречается исключительно редко, и многие врачеватели, занимающиеся травами, склонны считать её легендой, вымыслом. А вот мой учитель, встретившись с Габи, был так потрясён тем, что всё рассказанное про неё – правда, и, описывая то невероятное действие, которое оказывает на живой организм вытяжка из её корешков, называл саму траву не иначе, как Девочка Смерть.

– И как она нам... – начал было спрашивать я, уже прикасаясь к тревожной и сладкой догадке, какую именно пользу может нам принести это хохочущее алое девичье личико.

– Собаки, – совсем уже шёпотом произнёс Пантелеус. – За ночь я сделаю вытяжку. Останется только незаметно влить её в воду перед тем, как Хосэ будет поить собак.

– И что будет? – спросил я, почему-то вздрогнув.

– Человек умирает от неё минут через десять. Собака – через пять. Мышонок – мгновенно. Всё быстро и молча. Сдавленное горло, пена изо рта, выпученные глаза. Так, во всяком случае, нарисовано в древних рукописных травниках.

– А сколько нужно вытяжки, чтобы свалить всех собак? Для Хосэ останется?

– В сердце моём впечатана клятва. Никогда не использовать силу трав во вред человеку, какой бы он ни был. И как бы к тому ни принуждали обстоятельства. Но Хосэ – он не человек. Он зверь. Сделаю и для Хосэ.