Призрак Адора

Мы разделились. Давид помчался домой – переодеться, чтобы нанести несколько визитов знакомым и друзьям из адмиралтейства. Мы же с Бэнсоном и матросами прикатили домой. Прямо в прихожей я сбросил на пол Крысу и плащ, из последних сил доковылял до залы, лёг на тахту и прошептал склонившемуся надо мной милому лицу:

– Всё, Эвелин. Можешь меня лечить.

Прошептал – и отплыл в тёмную, вязкую пустоту.

ПОДГОТОВКА

Кажется, спал я долго. Очнулся в той же зале, раздетый, перевязанный, укрытый лёгким одеялом. Разбудили меня взволнованные голоса. Они старались быть тише и незаметнее, но эта их напряжённая скрытность вызвала как раз обратное действие. Я приподнял голову и слабо спросил:

– Что?..

Беседующие примолкли; устремились в сторону Эвелин пытливые робкие взгляды.

– Ладно уж, – вздохнула она. – Говорите, раз проснулся. Но только чтоб не вставал!

Поспешно кивая и успокаивающе поводя руками, ко мне приблизились Нох и Давид. За ними подтянулись остальные – высокий узколицый Робертсон, краснощёкий, с необъятной грудью и могучими руками Каталука, а также новичок в нашей компании – с выражением неловкости на круглом лице – Готлиб Глаз.

А я пожалел, что проснулся: раны встрепенулись, словно два зверя; с радостным воем вгрызлись в меня их кривые и острые зубы. Непослушным сознанием, шалея от боли, я принялся вникать в смысл взволнованных слов Давида и Ноха.

Новости действительно были волнующие, и азарт немедленных действий пьянил и покалывал всех. Всех, кроме меня. Одна только мысль – что сейчас нужно будет встать, одеться и ходить – доставляла мне новую боль. Стоило лишь подумать об этом, как с удвоенной силой вспыхивал огонь в проклятых ранах, и подкатывали слабость, отчаяние, тошнота. Я малодушно мечтал, чтобы кто-нибудь сказал: "оставим Тома в покое, сами справимся", – но никто, никто этого не говорил. Более того, именно мне отводилась, с общего одобрения, главная роль в затеваемом действе. Но честное слово, проклятые звери так измучили меня, что я готов был заплакать! Кто бы мог подумать, что два неглубоких прокола могут принести человеку столько страданий. Как это не похоже на то, что я читал в книгах о боях и героях. На деле всё не так, совсем, совершенно не так. Или книги врут, или я не герой...

Вдруг очередное словечко задело меня. Я уловил, что вот именно сейчас вставать не придётся. Можно провести в постели ещё два дня : предприятие было назначено на понедельник. Два дня! Это меняло дело. Эдак-то ещё можно было жить.

– А-а... – голоса тут же смолкли. – А что нужно-то? – обретая способность мыслить, прохрипел я.

– Так мы же говорим, Томас, – пустился в пояснения Давид. – Мы нашли человека, который оформлял подозрительные бумаги. Только он один: сэр Коривль.

– Кто таков? – слабо спросил я.

– Очень важный чиновник в адмиралтействе. Сидит на денежном месте уже много лет. Большие знакомства и связи. Очень, очень непрост. Вот его-то и нужно заставить рассказать о тех, кто в день похищения близнецов сделал ему большое денежное подношение. Эти люди монет не жалели, а значит, и взятка сэру Коривлю была втрое, вчетверо, впятеро больше обычной платы за срочность.

– Пытать не умею, – решительно заявил я. – Везите лучше к кузнецу, у него и железо накалить можно.

– Никакого калёного железа, – покачал головой Давид. – Мы же не палачи. Коривль расскажет всё сам, в своём кабинете.

И мне был изложен план, от которого я пришёл в восхищение. Да, это была настоящая находка. План злой, умный и хлёсткий. Я даже пожалел, что его нужно отложить на целых два дня...

Но пролетели они незаметно.

Сколько же было сделано за это время! И сколько денег потратил Давид!

Моё очередное пробуждение произошло от чьих-то осторожных прикосновений. Открыв глаза, я увидел возле себя грустного, с характерным лицом человека. Он обмерял меня гибкой полосатой ленточкой – портняжным ярдом.

– О, еврей, – произнёс я сонным голосом.

– Именно еврей, ваша милость, – ответствовал грустный, с припухшими веками человек и повёл адамовым носом. – Так всегда и бывает: сначала видят еврея, потом видят мастера.

– Мастер – это хорошо, – сказал я в ответ. – Если только он не гробовщик.

– Мне сказали, что вы больной, – выпрямился и вскинул лохматые брови человек. – Но чтобы мне быть таким больным, когда имеется такая способность шутить!

Он снова взялся за ленту.

– Я – портной, ваша милость, и славный портной, смею вас заверить. Вот снимаю мерку с лежащего человека, но даже с неверною меркой я пошью вам такой мундир, что когда вы встанете, то поймёте, что ещё семьдесят лет о гробовщике можно не думать!

Я улыбнулся. Повёл глазами и вздрогнул. Посреди залы стояло багровое чудовище. Высокий, могучего сложения человек, облачённый в новенький красный офицерский мундир. Бэнсон? Да, но какой Бэнсон! Гвардеец! Знаменосец! Триумфатор!

– Это моя работа, – скромно пояснил перехвативший мой изумлённый взгляд портной. – А уж вам пошью – будет больно смотреть! И ещё семьдесят лет... Впрочем, я уже говорил.

Он вздохнул и уколол меня иглой.

– Эй! – вздрогнул я. – Ещё одной раны я не переживу!

– А ведь я это нарочно. Единственный раз, ваша милость. Такая примета. Чтобы мундир сидел как пришитый.

За окном остановилась карета. Бэнсон прошёл к двери и вернулся с шумной компанией. Озабоченные, но довольные – Давид, Готлиб, Нох... Но полно, уж Нох ли? Зловещего вида во всём чёрном старичок. Словно злой карлик из сказки. Чёрная бархатная шляпа. Дорогой, изысканный плащ с наплечной пелеринкой. Чёрные, с синей ниткой, чулки, остроносые туфли с серебряными пряжками. Персонаж из сна ребёнка, которому рассказали на ночь страшную историю. В руках он держал редкой красоты чёрную лаковую трость с серебряным наконечником и серебряной же головой волка вместо рукояти. Хищная, серовато-белая остренькая морда поблёскивала глазками из вклеенного чёрного камня.

– Потрясающий вид, – вымолвил я. – Сколько же денег всё это стоило?

– Это ещё пустяки, – махнул рукой Давид. – Вот что действительно денег стоило. – И показал кусочек солнца. Золотая звезда. Восьмилучевая, ослепительная, с плотным панцирем из бриллиантов.

– Это должно быть на груди, на камзоле, слева, – сообщил Давид портному. – И ещё вот это...

"Вот этим" оказались новенькие, моего размера, туфли с золотыми массивными пряжками.

Но и здесь череда моих изумлений не завершилась. Поднялись с первого этажа и вошли в залу два солдата английской армии, в алых мундирах, с мушкетами. Я не верил себе. Неузнаваемые, чужие – и всё же они: Робертсон и Готлиб Глаз. Да, дело готовится нешуточное. Набраться бы только сил к понедельнику. Что-то будет!

СУНДУК НА КРЮКЕ

Сил к понедельнику я набрался. Да и как было не поправиться, когда на манекене, стоящем рядом с кроватью, сияет расшитый золотом камзол и горят угольки бриллиантов! К тому же дом полон живой, осязаемой, затаившейся силы. Решительность и азарт, и непреклонная воля струились из слов, из шагов, из бряцанья оружием и запаха новенького дорогого сукна безупречно пошитых мундиров.

Я осторожно встал, умылся, позавтракал. Ничего, ноги держат. Плечо ноет, но не горит. Осторожно влез в свой изысканный наряд. Прихрамывая, немного прошёлся, прислушиваясь к ноге. И – сурово сдвинув брови, отнял у Ноха его трость. Он обиженно выпятил губку, но тут же растаял: Алис поднесла ему чашку горячего шоколада. Все немного посмеялись – и к месту: ослабло и развеялось напряжение.

Подошла ко мне Эвелин, протянула две белые горошины.

– Одну проглоти сейчас, вторую – если будет нестерпимо больно. А если можно будет терпеть – лучше потерпи. Это опий.

Вот и всё. Мы замолчали, переглянулись. Мягко ударили часы. Пора, джентльмены. За дело.

Самая трудная задача была – пройти как можно быстрее от входного портала адмиралтейства до кабинета сэра Коривля. Пройти так, чтобы ни одному из встретившихся нам людей не дать возможности обратиться к нам с вопросом, на который пришлось бы отвечать. Любая остановка или задержка грозила разоблачением. Следовало окружить себя некоей легендой, которая оградила бы наш маленький отряд от любых попыток нас остановить. Три головы – Ноха, Давида и Готлиба придумали такую легенду.

Мы подкатили к адмиралтейству в карете с королевским гербом на дверцах. Неслыханная наглость и авантюра, но стоящие в охране портала солдаты, вместо того, чтобы потребовать документы, вытянулись и вскинули мушкеты в позицию "парад". Без суеты, но быстро, мы выстроились в линию. Впереди – массивный и грозный, облачённый в офицерский мундир Бэнсон, за ним – я и маленький Нох в глухих чёрных плащах, с лицами надменными и скучающими. За нами лёгкой, тренированной, солдатской походкой топали узколицый Робертсон и серьёзный, внимательный Готлиб Глаз. В алых военных мундирах, с мушкетами на плечах, в положении "поход".

Бэнсон до последней чёрточки выучил нарисованный Давидом план адмиралтейства и быстро и решительно распахивал нужные двери, сворачивал в нужные коридоры. Встречающиеся на пути посетители и чиновники, едва поймав взглядом его крупную, стремительную фигуру, поспешно лепились к стенам, и мы с Нохом проносили свои высокомерные, с печатью власти лица уже в пустом и гулком пространстве. Мерный, в ногу, сплочённый шаг летел тревожным гулом впереди нас, и честное слово, наводил озноб и на меня самого. Или то было действие опия?

И вот распахнулись двери приёмной кабинета сэра Коривля. Слева обнаружился секретарь – молодой черноволосый юноша, привстающий из-за стола, заваленного кучками свёрнутых в трубки бумаг. Замерли на тяжёлых, резного дуба, стульях посетители – ходатаи и купцы. А прямо перед нами – ещё одно полотно двери, громадное, с инкрустацией. Отворяемая обычно робко и медленно, сейчас она рванулась, болезненно визгнув шарниром. Бэнсон не церемонился.

За дверью открылся громадный полутёмный кабинет. Широкий и длинный стол в глубине, за ним – силуэт человеческой фигуры со светлым пятном парика. Мы действовали, как будто пели песню. Бэнсон вошёл в кабинет, сделал два шага, развернулся боком и замер. Сзади Робертсон и Готлиб, встав у входной двери, скинули мушкеты к ноге. Вточенное в приклады железо наполнило грохотом почтенный мирок приёмной. Я медленно снял треуголку, перевернул, бросил в неё перчатки и, не поворачивая головы, отправил её секретарю. Цепкие, проворные руки приняли её. Я зевнул. Знал, знал, что человек в кабинете всё это видит сквозь распахнутую дверь, и тянул секундочку, давая разрастись его недоумению. Наконец, ощущая рядом подёргивание маленького, в чёрном плаще, Ноха, неторопливо шагнул.

Бэнсон быстро закрыл дверь за нашими спинами и снова замер, а мы отправились в поход к маячившему в глубине, возле затемнённых контуров громадного камина, столу сэра Коривля, широченному, с четырьмя тумбами, с зелёным, по всей столешнице, сукном.

Нох неслышно скользнул в сторонку, и тут у меня впервые что-то дрогнуло в груди. Как поступать дальше, какое слово произнести первым? Предо мной – проживший жизнь в три моих, кряжистый, хваткий чиновник. А я всего лишь ряженый юнец. Смутно мне, робко. Но в голове пронеслось: "Эдд и Корвин!" – и это спасло дело. Неторопливо, и твёрдо, и властно, как по палубе "Дуката", я прошествовал к столу, зашёл сбоку, приблизился вплотную к недоумённо взирающему на меня человеку и кончиком трости сильно ткнул его в живот. Человек вскрикнул и побагровел. Я ткнул ещё раз, в пухлую грудь, покрытую кипенно-белым жабо, и кружева съёжились, взялись морщинками, увлеклись за серебряным кончиком трости, погрузившимся в недра всесильного и неприкосновенного сэра Коривля.

– Что?! Что?! – потрясённо воскликнул он и вскочил-таки с кресла.

Вычертив тростью в воздухе перед испуганным лицом какой-то замысловатый вензель, я заставил его, негодующего и растерянного, отступить к краю стола. Сам встал на его место, развернулся к столу лицом, распустил узел шнура у горла. Плащ упал на мою левую руку. Вспыхнуло и закричало золото мундира, засияла неподдельными бриллиантами звезда на груди. Небрежным махом выложив плащ на зелень стола, я мирно опустился в мягкое, ещё тёплое кресло. Не глядя в сторону сэра Коривля, я утвердил трость кончиком на лаковом, красного дерева, подлокотнике (серебряный волчий оскал замер сбоку над моей головой) и негромко заговорил:

– Когда человек, виновный в государственной измене, впервые видит лорда тайной полиции (я крутнул пальцами; волк развернул острую морду в сторону утробно икнувшего сэра Коривля), он ведёт себя как блудливый щенок. Да, щенок. Нахальный, трусливый и глупый.

Я сдвинул серебряный кончик с подлокотника, трость скользнула вниз, в руку; челюсть волка легла на указательный палец. Я повёл кистью, вытянул трость над столом и, направив её в пространство перед собой, брезгливо и вяло сказал:

– Стать здесь.

И всё рухнуло. Рассыпалось величие кабинета, пропал гигант, распоряжающийся доходом купцов, сникла надменная, вечная здесь тишина. Зашаркал, застучал каблуками туфель сэр Коривль, задышал с клёкотом и встал напротив, через стол от меня.

– Взятками никого не удивишь, – неторопливо продолжил я удачно найденным тоном. – Здесь в каждом кабинете берут и дают, так было и так будет. Деньги, понимаете ли, они как вода – имеют свойство растекаться. Это ладно. Это вздор. За этим бы лорд тайной полиции к вам не пожаловал.

Я сделал паузу. Поднеся руку к лицу, вперив озабоченный взгляд на свои отполированные ногти, тихо продолжил:

– Громадная партия фальшивых денег завезена в Лондон, Глостер, Бристоль и Оксфорд. Именно завезена, поскольку монеты, как выяснилось, французской чеканки. И так же от Лондона, через Рединг, и Оксфорд, и Глостер мы преследовали преступников, и здесь, в Бристоле, почти настигли их. Но три дня назад вы выдали им отъездные бумаги в обход всех инстанций, в обход даже таможенного реестра, и в вашей жадной душе даже не шевельнулось удивление – почему за нередкую, в общем-то, услугу вам заплатили впятеро больше, чем кто-либо до или после того.

Я отнял взгляд от ногтей, опустил руку, вскинул голову в сторону маленькой чёрной фигурки:

– Ведь так? Такие у нас сведения?

Нох скользнул, вытянул остренький носик, выдохнул:

– Именно так, милорд.

– Конечно, вы, сэр Коривль (он вздрогнул), не знали, что эти деньги – бросовые, подделка. Но вы непременно пустили бы их в траты, и они разошлись бы по стране, и ослабили бы казну короля нашего Георга, царствовать ему сто лет. Кроме того, выдав неоплаченные по уставу бумаги, вы помогли преступникам скрыться в непостижимо короткий срок – а именно в тот же день, когда они примчались в Бристоль.

Но, видимо, я переусердствовал. Да кто же знал, что всесильный чиновник адмиралтейства окажется столь слаб! Неожиданность произошла после того, как я показал рукой на Ноха и спросил:

– Как вы думаете, кто этот человек?

– Ко... Королевский палач, – прохрипел бьющийся в ознобе Коривль.

– Нет, – сказал я со вздохом. – Это не палач. Но всё возможно...

Сэр Коривль всхлипнул, дёрнул головой, покосился на одно колено и рухнул навзничь. Повинуясь какому-то наитию, я вскинул вверх раскрытую ладонь, и спутники мои замерли. Томительно потянулись мгновения. Прошло, наверное, не менее семи или восьми минут, пока сэр Коривль не начал приходить в себя. Он со стоном привстал, огляделся. Стыд и растерянность легли на его лицо, но тут же и недоумение – почему мы так спокойны, не треплем его по щекам, не поливаем водой. Я рассчитывал, что после обморока он будет окончательно сломлен и выложит всё, что знает. Однако не всегда получается так, как мы желаем. Сэр Коривль встал – нагнув голову, расставив толстые, в серых чулках, икры.

– Это не палач, – как ни в чём не бывало, продолжил я. – Это королевский казначей. С собой у него все инструменты – и весы, и кислота, чтобы на месте определить фальшивость денег. И вот ведь какая странность, сэр Коривль. Сейчас вам выгодно, чтобы монеты оказались фальшивыми. Тогда будет понятно, что вас обманули, и отвечать придётся лишь за чиновничьи грешки. Но если нет – то, значит, вы – соучастник бандитов, которым помогли скрыться от нас. Жена ваша, как нам известно, имеет два неприятных качества: болтлива и расточительна. Стало быть, дома вы денег не держите. Где в таком случае находится это пятикратное подношение?

Он ещё ниже опустил голову, прижал руки к груди.

– Клянусь, милорд, – пробасил он густым, срывающимся в хрип голосом. – Клянусь, я не совсем понимаю...

А сам исподволь, быстро сверкнул на меня глазом. Я понимающе, неторопливо кивнул, откинулся в кресле, улыбнулся. Снова немного подержал паузу и щёлкнул пальцами Бэнсону. Тот мгновенно переместился от двери к столу.

– Встаньте сзади, – я снова вытянул в сторону сэра Коривля трость, – и как только этот человек ещё раз посмеет не ответить на мой вопрос – ударьте его. Но чтобы не умер!

Бэнсон вытянулся, кивнул и неслышным чудовищем замер у сэра Коривля за спиной.

– Как назывался корабль, за документы которого вы получили плату?

(Бэнсон нежно выдохнул ему в макушку.)

– "Хаузен"!..

– Это что же, немецкое слово? – повернулся я к Ноху. – Что оно означает?

– Это слово означает "белуга", милорд, – быстро и почтительно пояснил вошедший в роль старичок.

– Немец имел право стоять в гавани? – обратился я снова к сэру Коривлю.

– Да...

– Что он предъявил?

– Ганзийский патент.

– Вы регистрировали предъявление?

– Нет...

– Нет! – повторил я. – Нет. Разумеется, нет, а то как бы вы прибрали денежки. И действительно, они заплатили впятеро больше обычного?

– Вш... Вшестеро...

– И были довольны?

– Да.

– Деньги были новой чеканки?

– Да.

– Выплачены были здесь?

– Да.

– Они и сейчас здесь?

– Д... Да...

– Предъявите.

Всё. Это предел. Если он сейчас выложит деньги, то я вытяну из него всё, что он знает об этом "Хаузене". Это приблизило бы нас к Эдду и Корвину больше, чем десять дней погони. Если не выложит...

Сэр Коривль икнул, шагнул медленно, но, что-то вспомнив, вздрогнул, приоглянулся – и быстро подскочил к столу. Дрожащими руками он вытянул самый нижний ящик и вынул из него толстую ручку-рычаг, конец которой загибался под прямым углом и имел шестигранное сечение. Этот шестигранник он вставил в невидимое отверстие в боку камина и принялся с усилием вращать ручку. В далёких каминных кишочках послышались клёкот колёсика, какой-то шелестящий скрип и звон (я понял, на что он был похож – на шум спускаемого корабельного якоря). А потом и увидел – опускается в зеве камина откуда-то сверху висящий на натянутой, словно струна, цепи сундук.

Клацнув углами, сундук встал на каминный под. Цепь ослабла, её кончик с двойным крюком свернулся с ручки набок и лёг на крышку сундука. Я кивнул Бэнсону. Он подошёл, отсоединил ручку от крюка, потянул. Сундук скрипнул, разворачиваясь, две его задние ножки оторвались было от пода, но снова, перетянув усилие Бэнсона, встали и клацнули о камень. Бэнсон удивлённо повёл шеей, занёс одну ногу в камин и, натужно задавив выдох, вытащил сундук из округлой каменной пасти. Опустив его возле стола, Носорог неслышно откочевал к двери.

– Содержимое – на стол, – без тени интереса в голосе сказал я и снова уставился на ногти.

Сэр Коривль щёлкнул ключиком, запыхтел, и я, вдруг утратив волю, притянулся взором к растущей на столе горе сокровищ. Уже были сдвинуты пресс-папье, переместились на пол чернильные приборы, бронзовая конторка перекочевала на стул, а гора всё росла, накрывая собой суконную зелень стола. Кошели, кисеты, кожаные мешочки с монетами, золотые и серебряные безделушки, табакерки – с камнями в крышечках и без них, перстни, кольца, медальоны, длинные, запечатанные с торцов сургучом бумажные колбаски, ровные поперечные полоски на которых указывали, что внутри завёрнуты столбики монет. Наконец – два ларца. Сэр Коривль как будто забылся. Он торжественно открыл ларцы и стал бережно выкладывать на стол коллекцию карманных часов – изумительной красоты, и изящества, и блеска. Каждый экземпляр был, как это принято сейчас называть, "брегюэтом", по имени мастера-француза, придумавшего бой часовых мелодий. Сэр Коривль не ленился отщёлкнуть крышечку у каждого экземпляра, и хор то мелодичных, то бравурных, то печальных звонов заполнил громадную залу до самых дальних уголков.

Двумя длинными, в полстола, линиями вытянулись часы передо мной, тревожно топорща крышечки – то просто полированного золота, то с тончайшего письма фигурками по эмали, то с девизами, то с вензелями. Цепи их переплетались, как змеи.

– Где монеты с "Хаузена"? – с трудом оторвался я от сокровищ.

Спокойный, кряжистый, с отрешённым лицом, сэр Коривль поднял и отставил в сторону три кожаных, с витыми шёлковыми шнурами, кошеля. Проклятый дар коварной судьбы, отравленная добыча, погубившая своей заразой столько лет стяжаемое добро.

Нох с ухватками заправского казначея погрузился в эти кошели; я же встал, обошёл стол и указал хозяину кабинета на его кресло.

– Пишите! – не выдержав-таки роли скучающего лорда, с металлом в голосе скомандовал я ему.

Сэр Коривль покорно поднял и пристроил на уголке стола чернильный прибор, сел в кресло. Взял перо, бумагу, безучастно замер в ожидании.

– Пишите, сколько человек приходило к вам с "Хаузена". Предельно подробно – кто как выглядел, как держался, во что был одет, какие слова говорил, проявлял ли какие-то странности. Если мы их поймаем – обещаю – палач будет калить железо не для вас.

Он вздрогнул, с усилием сглотнул, очернил перо и медленно повёл им по листу.

ЛУИС

Нох звенел монетами. Я отошёл к двери, шепнул Бэнсону:

– Спустись вниз, скажи Каталуке, чтобы отогнал карету куда-нибудь в переулок и прикрыл гербы. Чтобы лишних глаз не дразнили. Но ровно в 12 пусть будет перед входом. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Потом возвращайся сюда.

Вместе мы вышли в приёмную. Бэнсон быстро прошёл между неподвижными Готлибом и Робертсоном – но тут же ворвался обратно, едва не сокрушив закрывшуюся за ним дверь. Рванулся он, как я потом сообразил, на стук и грохот, раздавшийся в приёмной. Я сам был немного ошеломлён и не сразу понял, что произошло. А всё было просто. Я выступил из дверей полутёмного кабинета в светлое пространство, к секретарю, увидал закаменевших на своих тяжёлых стульях посетителей, из которых ни один не нашёл в себе дерзости пройти мимо двух грозных солдат и покинуть ставшую вдруг страшной приёмную; выступил – и тут же увидел хлестнувший по их лицам блескучий сине-красный огонь. Это звезда на моей груди, поймав бьющий в окна солнечный свет, вскипела игрой бриллиантов. И посетители, разбросав, после мига оцепенения, стулья, склонились в глубоких поклонах. Бэнсон яростным взглядом метнулся по мне, по секретарю, по склонённым спинам, мгновенно вернулся в себя и, успокоенный, вышел. Я же, без выражения на лице, тусклым голосом произнёс:

– Сэр Коривль возобновит приём ровно в 12 часов. До этого времени отвлекать его нецелесообразно.

С облегчением переводя дух, бесшумно и быстро посетители просочились между двух алых мундиров. Приёмная опустела. Я повернулся к секретарю. Очень молодой, явно моложе меня, черноволосый парень с тёмными, умными глазами. Широкий и толстый нос. Густые чёрные брови. Невысокий. В руках он всё ещё держал мою треуголку, а в лице его было что-то такое, что выдавало в нём редкую породу людей умных и сдержанных. Какой-то чёртик меня дёрнул, только вдруг я стал самим собой.

– Кофе сделаешь? – запросто, как ровне, сказал я ему.

– Три? – негромко спросил он.

Улыбнувшись, я отрицательно качнул головой. Он прижмурил глаз, вдумался во что-то своё и поправился:

– Семь?

"Ого!" – изумился я, поняв, что он включил Бэнсона, Робертсона и Готлиба, и сказал:

– Восемь.

Удивление, а за ним – признательность мелькнули в его глазах. Он бережно пристроил треуголку на вершине круглой, с венцом платяных крючочков, вешалки и шагнул к двери. Но вдруг остановился, повернулся ко мне и пояснил, кивнув куда-то за стену:

– Кипяток там...

– И не говори никому, – доверительно сказал я ему.

"Об этом можно было и не упоминать", – проступило на его лице. Тем не менее он прижал руку к груди, поклонился и вышел.

– Сдаётся мне, что наша компания увеличится, – негромко сказал я, взглянув со значением.

– Присмотримся, – напряжённо и быстро кивнул узким лицом Робертсон, и так же понимающе кивнул Готлиб.

Образовалась в приёмной этакая пряная атмосфера, полная недомолвок, догадок и дружелюбия. Закрывали дверной проём две спины в алых мундирах, метались по стенам синие и алые искорки. Клубился аромат крепкого, хорошего сорта, кофе. Пришёл Бэнсон, принял короткий шепоток от Готлиба, уставился на позванивающего чашками и ложечками секретаря.

– Как звать? – спросил я.

– Луис.

– Семья – англо-испанская?

– Англо-чилийская. Я чилиец на четверть. Бабушка по материнской линии была чилийка.

– Как попал на это место? Родственные связи?

– Нет, способности.

– ?..

– Хорошая память. Могу долго не спать – и работать.

– И это ценит сэр Коривль?

– Думаю, это – не в первую очередь.

– А что же в первую?

– Легко переношу крики и оскорбления. Вообще, спокойно встречаю человеческие слабости.

– Что думаешь о нашей компании?

– Вы не служите королю. (Бэнсон подобрался.) Но и не разбойники. Вот вы, милорд, похожи на барона, но не барон, это точно. Эти люди вам, – он слегка поклонился в сторону Готлиба и Робертсона,– не солдаты, а скорее друзья. Вы давно и хорошо знаете друг друга. И вы не компания. Да, не компания, а некое воплощение, как говорили древние, чистой силы.

– Что значит чистой?

– Непритворной. И правильной. Вы, например, не используете её для того, чтобы возвышаться самим, унижая и притесняя других. Это странно. Все сильные люди этого мира поступают как раз наоборот. А в вас угадывается какой-то твёрдый этический кодекс.

– Тебе сколько лет, Луис?

– Девятнадцать.

– Дворянин?

– Джентри.

– Джентри. То есть сын уже не купчика или ростовщика, но ещё не дворянин. И, смею предположить, без образования. Как же тебе удаётся так чётко и ясно излагать мысли? Это наследственное? Свойство династии?

– Я много читаю.

– И этого достаточно?

– Наверное, присутствует ещё один нюанс. Я читаю, пишу, слушаю, а говорить приходится крайне редко. А ведь это роскошь – говорить с понимающим тебя. Это воодушевляет.

– Скажи, Луис, а сэр Коривль – он так же проницателен?

– О, нет! Хитёр – да, хотя теперь уже и этого нет. К тому же стал плохо видеть.

– Болезнь?

– Вроде того. Два золотых луидора на веках – и днём и ночью. Он даже чутьё на опасность потерял. А ведь от них сразу повеяло опасностью, от тех, что были три дня назад.

– Немцы! – я, не веря себе, уставился на его толстоносое лицо. – Корабль "Хаузен"!

– Да, "Хаузен". Но только они такие же немцы, как сэр Коривль – африканец.

– А что в них было особенного?

– Да то же, что и в вас. Тень силы. Тоже настоящей, без кичливости, не напоказ. Думаю, их вела некая цель, идея. Или приказ.

– Кто они?

– Один немец – так себе, подставное лицо. Второй как будто перс, третий – голландец. Они заходили в кабинет и внесли деньги. Но был с ними ещё их раб – носильщик, пожилой турок. Молчаливый, печальный, в старых обносках. Вот он был страшным. С лицом унылым и покорным, он стоял вот здесь, в уголке (Луис указал рукой, и я тревожно взглянул. Ну что, пустой угол.) Стоял, не шевелился, пока те не вышли с готовыми бумагами. Подхватил их саквояжи и потащил. Но турок этот, как ни притворялся, а кое-какую оплошность допустил. Несущественно, какую именно, но я увидел – он у них главный. И не просто предводитель. Страшнее. Хозяин их жизней. Хотя наёмный немец об этом, кажется, и не подозревал.

– Мы идём по их следу, Луис, – я пристально взглянул ему в глаза.

– Уже понял, – тихо ответил он.

– Тогда, прошу тебя, сядь, возьми перо, бумагу и опиши их всех – внешность, одежду, манеры, походку, какие-то странности, редкие приметы. Достань из памяти всё, что только можно. Я отплачу.

– Не сомневаюсь. Но плата уже состоялась, и сердце моё говорит мне об этом.

– ?

– Тот редкий подарок и редкий миг. Восьмая чашечка кофе.

Он быстро сел за стол, и так же быстро замелькал над листом белый кончик пера.

Какое-то время стояла тишина. Её нарушал лишь шорох ложащихся на бумагу строк да едва слышимое поскрипывание при дыхании спрятанной на груди Бэнсона кожаной кобуры с пистолетами. Вдруг приоткрылась дверь кабинета, вышел Нох и сунул мне в руку едва на четверть исписанный лист.

– Это всё, что он вспомнил, – шепнул старичок мне на ухо и скользнул обратно в кабинет.

Я бегло прочитал, передал бумагу Бэнсону. В это время в кабинете раздался затейливый звон изысканных колокольцев: часы на столе сэра Коривля пробили одиннадцать тридцать.

– У нас ровно полчаса, – сказал я Бэнсону. Он кивнул, пряча бумагу, а я двинулся вслед за Нохом.

НОВЫЙ АГЕНТ

Сэр Коривль сидел в своём кресле. Лицо его было усталым и отрешённым. Однако, увидев меня, он вскочил, поклонился и встал сбоку стола. Деньги были аккуратно разобраны, в каждый мешочек и в каждый кошель были вставлены бумажки с написанной суммой. Часы, выстроившись в два ряда, топорщили свои откинутые крышечки. Я их машинально пересчитал. Сорок две! Судьба подмигивает мне! Точно сорок две золотые монеты в поясе капитана Стоуна.

Не без усилия оторвав взгляд от коллекции, я поднял глаза и увидел, что сэр Коривль умоляюще смотрит на раздувшегося от важности Ноха. Я вопросительно поднял брови и коротко спросил:

– Что такое?

Нох бочком подобрался ко мне и липким и сладеньким голосочком заворковал:

– По моему бедному разумению, милорд, сэр Коривль предложил выход из создавшейся ситуации, не лишённый, на мой взгляд, здравого смысла.

– И в чём этот его здравый смысл? – подозрительно спросил я.

– Он предлагает внести объявленную сумму, – старичок повёл ручкой над столом, – в королевскую казну в счёт покрытия расходов на борьбу с преступниками и негодяями. А фальшивые деньги, полученные от команды Хаузена, уничтожить, как будто их и не было.

– Ка-ак?! – грозно вскричал я. – Но они действительно фальшивые, вы убедились?

– Действительно, убедился, – врал вдохновенно старик.

– Так ведь на это есть твёрдый закон!

– Но и пополнение королевской казны, милорд... Такой суммой... И если учесть обстоятельства...

– Какой такой суммой?

Нох трепетной ручкой подал мне лист бумаги с написанной на нём цифрой.

– Двести семьдесят две тысячи семьсот пятнадцать фунтов стерлингов, – прочёл я вслух, и опешил, и онемел. Место в английском парламенте стоит три тысячи фунтов, а тут...

– И ещё около пятидесяти тысяч – золото и камни, и коллекция часов примерно на...

– Минутку! – остановил я его. Помолчал. Подумал. – А фальшивые – расплавить, как будто их и не было?

– Так, так, расплавить.

– Остальные деньги вы предлагаете поделить на две равные части – одну в королевскую казну, вторую – мне, то есть в бюджет тайной полиции?

Я нахально смотрел на него, и сэр Коривль с мольбой смотрел на него, а старый плут Нох недовольно смотрел на стол и кучу денег на нём.

– Да, – наконец промямлил он. – Тайная полиция половину может забрать себе.

– Тогда одно уточнение, – вкрадчиво сказал я.

– Что? Что? Какое? – вскинулся Нох встревоженным воробушком.

– Часы мы в общей сумме учитывать не будем.

– Кому же они... Тогда...

– Никому. Часы останутся здесь.

– Простите, милорд, я не совсем понимаю...

– Я объясню. Коллекция, а особенно такая вот редкая, имеет право на собственную жизнь. Вот, взгляните на неё. Ей всё равно, что у хозяина сердце преступника! – я грозно обернулся к растерянному сэру Коривлю, красному, недоумевающему. – Ей важно, чтобы в этом сердце нашлось по капле любви, заботы и восхищения. Тогда коллекция будет жить и восполняться. А если отнять этот предмет у заботливого и трепетного хозяина – его тут же разворуют, растащат, умрёт красота, и я – знайте вы, казначей, я не подниму на неё руку!

Тускло блестело золото. Раззявил немую пасть ограбленный камин. Мёртвой змеёй свисала цепь. Повисла тишина, пронзительнее и трагичнее которой не знал, наверное, этот кабинет.

– Не стану спорить с вами, милорд, – загробным полушёпотом проскрипел Нох, страдальчески заламывая руки.

– Вы слышите, сэр Коривль, – обратился я в другую сторону. – Поручаю предмет вашей страсти вашим дальнейшим заботам. – И, деланно равнодушно отворотясь от стола, своим прежним, усталым и безразличным голосом докончил: – Приберите часы. Они, как и ваша жизнь, остаются сегодня при вас.

Всей своей кряжистой тушей метнулся ко мне сэр Коривль (хорошо, что Бэнсон не видит, – подумал я), – схватил и поцеловал мою руку, и с глубокими и частыми поклонами стал пятиться назад, к столу.

Нох торопливо паковал монеты и золото.

– Сядьте! – сказал я разбитому, с сумасшедшей слезинкой в глазу, хозяину кабинета. – Возьмите новый лист бумаги, перо. Пишите.

– Что писать, милорд? – прошептал, зажав перо в толстых пальцах, сэр Коривль.

– Пишите следующее. Я, ваше полное имя, титул и чин, добровольно передаю сумму в триста двадцать две тысячи фунтов стерлингов представителю королевской тайной полиции, – тут я заметил, что кончик пера вильнул, замер – о, какое нетерпеливое ожидание! – и с внутренней усмешкой, голосом ровным и медленным продолжил: – Имя которого мне неизвестно, для включения в статью бюджета, расходующую средства на борьбу с фальшивомонетчиками. Написали? Далее. Прошу учесть величину моего взноса при рассмотрении моей просьбы о зачислении меня на службу в королевскую тайную полицию. Число, подпись.

– Без пяти двенадцать, – приоткрыв дверь, негромко сообщил Бэнсон.

Я сделал ему знак подождать и задумчиво обратился к сэру Коривлю, принимая от него подписанную бумагу:

– Разумеется, ваша просьба будет принята. Вот только как нам связываться с вами, чтобы не выставлять вас на обозрение лишним глазам?

Он смотрел на меня, приоткрыв рот, с растерянностью и недоумением.

– А вот, – продолжил я бессовестное действо, – ваш секретарь – он не очень болтлив? Нет? Вот и хорошо. Вот через него мы с вами и будем сообщаться. А устным паролем и паролем на любом письме к вам будет (я наклонился к столу и таинственно понизил голос) – слово "хаузен".

Сэр Коривль вздрогнул и, клацнув зубами, захлопнул рот.

– Теперь вы оставайтесь здесь и, прошу вас, позаботьтесь о часах.

Убедившись, что взгляд и внимание его переместились на коллекцию, я подошёл к Бэнсону и сказал:

– Нужно быстро вынести в карету около трёхсот тысяч фунтов – в монетах и изделиях.

Бэнсону некогда было изумляться. Он кивнул и исчез. Я вышел в приёмную.

АННА-ЛУИЗА

Скажи, Луис, – спросил я, подойдя к окну. – У тебя есть мечта?

– О да, есть. Только это не мечта, а грёза.

– Вот как? В чём же разница?

– Мечта – достижима. Грёза – несбыточна.

– Любопытно, – я повернулся к нему. – У тебя есть мечта, но она несбыточна?

Он секунду помедлил, грустно улыбнулся и пояснил:

– Обычное, в общем-то, дело. Мечту зовут Анна-Луиза. Мы с детства, уже восемь лет, рядом. И хотели бы быть рядом всю жизнь. Но последние два года мы тратим силы на то, чтобы хоть как-то начать отвыкать друг от друга. Отец никогда не отдаст её за меня.

– Потому, что ты чилиец?

– Если бы. Он – разорившийся дворянин и мечтает поправить дела, выгодно пристроив её за богатого мужа. Он легко это сделает. Она непередаваемо мила. Она неземная.

– Потерявшийся ангел, – задумчиво проговорил я.

– Что?

– Так, это я кое-что вспомнил.

– Ну вот, а потом – я только джентри, а его дед был пэром Англии.

– Вот так значит, да?

Мелькнула во мне искристая мысль, но разговориться с ней я не успел, не дали. Тихий оклик, и шорох, и звяк – я оглянулся и увидел своих спутников. У их ног – шесть потёртых кожаных портфунтов .

– Робертсон, Готлиб. Возьмите мушкет на левое плечо, а в правую руку – портфунт. Бэнсон, выбери два полегче – нам с Луисом. Остальные – твои.

– Я еду с вами? – спросил Луис.

– Поедем, джентри. Мелькнула тут у меня одна мысль... Займёмся превращением. Такая хорошая возможность.

– Что превращать?

– Грёзу – в мечту. Или мечту – в реальность. И не смотри на меня дикими глазами. Сегодня – день роковых событий. Разве не чувствуешь?

Мы подняли ношу и двинулись в обратный путь по гулким, пустым коридорам. Нох пытался мне помогать, поддерживая сбоку мой портфунт, и смешно подпрыгивал, стараясь попасть в ритм шага.

Втиснувшись в карету, я вздохнул с таким облегчением, будто целый день махал молотом в кузне. Нох стащил было с себя парик, но я остановил его:

– Ещё не всё на сегодня. Побудь немного ещё казначеем.

Потом повернулся к Луису.

– Времени на разговоры и раздумья нет. Семья твоей девушки сейчас дома?

– Двенадцать часов. Ланч. Конечно, дома.

– Прекрасно. Отвези нас туда, останови за пару кварталов и ступай к ним в гости. Без всяких условностей, сделай вид торжественный и печальный, скажи, что пришёл попрощаться. Уезжаешь по делам государственной надобности на неизвестное время. Всё. Сумеешь? Сумей только это, а остальное – моя забота.

Нужно отдать Луису должное. Вот так следует поступать всегда: уж если верить человеку – то верить во всём, до конца. Он не стал выяснять, что я задумал, требовать гарантий и подсчитывать шансы. На секунду задумался, принял решение, а потом мне кивнул. Так кивнул, что этим сказано было всё. Затем полез головой в окошко и стал показывать Каталуке дорогу.

Он сошёл, предварительно показав нужный нам дом, и за те десять минут, что мы выжидали, я раскрыл спутникам свой план действий.

Карета подъехала и остановилась под окнами. Мелькнуло чьё-то изумлённое лицо, тут же исчезло, и на смену ему показались сразу несколько лиц – мужских и женских. Ещё бы, нечасто, наверное, увидишь королевский герб перед своим домом! Бэнсон вошёл в дом, прошёл в столовую, где за накрытым к ланчу столом сидела вся семья Анны-Луизы, молча осмотрел помещение и вышел, оставив двери открытыми. Едва он показался на пороге, как Готлиб и Робертсон, подхватив мушкеты, двинулись быстрым шагом. Войдя, они встали по обе стороны распахнутых дверей, сбросили мушкеты к ноге, и только после этого в столовую важно вошёл лорд тайной полиции.

Вошёл, невдалеке от двери встал, не снимая треуголки, окинул взглядом напряжённые, бледные лица. Луис сидит с краю, ближе всех ко мне. Дальше, наискосок и напротив – она. Она. Когда я позволил себе некоторым образом пошутить с Луисом, произнеся непонятное для него "потерявшийся ангел", то сам не подозревал, насколько был прав. Лицо прекрасного человека. Вот это то слово. Не девочки, не ребёнка, не женщины. Человека. Как я тебя понимаю, Луис! Это – Друг. Настоящий, вечный, верный. Любимый на все времена. Такие лица встречаются иногда у наших английских женщин. Тот редкий тип, который помимо терпения и преданности несёт с собой чарующий мир красоты и уюта. Эвелин в юности. И волосы точно такие. Тяжёлые, тёмные. Нет, папаша. Я не позволю тебе выдать её за дворянчика с деньгами. Уж если сегодня бал небывалых чудес, то я на нём – церемониймейстер.

А папаша, сидевший во главе стола, приподнимался как раз со своего места, вслушиваясь в бормотание склонившегося к нему Бэнсона. Вот и хорошо. Есть возможность ещё раз взглянуть на ангела, не замечающего пока своей судьбы. Ну Луис, чилиец, пришелец! Как это получается, что на всей земле самые прекрасные из аристократок выбирают конкистадоров , пассионариев ? Огромные, карие, бархатные глаза. Скорбный рот. На щеках – две дорожки от слёз. Значит, Луис сообщил уже об отъезде. Может быть, поэтому его и пригласили к столу – раз уж неудобный друг дочери перестаёт быть опасным – почему бы не проявить снисходительность и доброту души напоследок! Как бы то ни было – а он за столом. Именно этого я и желал.

Тем временем её отец и Бэнсон появились из соседней комнаты, вынесли стул, поставили позади меня. Я кивнул, отправил треуголку в руки хозяина, снял и подал Бэнсону плащ. Непроизвольно охнул кто-то за столом: шевельнул восьмью щупальцами бриллиантовый осьминог. Потерпите, родные мои, судьба этих двух человечков стоит вашего страха.

Я утвердил трость между расставленных, с золотыми пряжками, туфель, дождался, когда Бэнсон проводит хозяина к его месту и кивнул:

– Представьте меня.

Бэнсон выпрямился, набрал в грудь воздуха и, вздёрнув подбородок, продекламировал:

– Лорд королевской тайной полиции.

За столом отчётливо послышался полувздох-полустон, звякнуло блюдце, и я поспешил заговорить.

– Разумеется, имя при такой должности не называется. Поэтому обращайтесь ко мне просто "милорд".

И, поспешив одарить и ободрить женщин улыбкой, обратился к Луису:

– Что ж вы, молодой человек. Приходится разыскивать вас по всему городу. Беспокоить почтенных людей...

– О Луис, Луис! – с отчаянием прозвенел вдруг серебряный колокольчик. – Что же ты натворил?

Девушка встала со стула, прижала руки к груди, вонзила опалённый болью взгляд в моего случайного друга.

– Что это? – я изобразил озадаченность. – Молодой человек вам небезразличен, миледи?

Она не просто ответила. Она обошла стол, встала в двух шагах от меня и, зажимая бьющееся сердце, заговорила.

– Милорд... Умоляю вас, выслушайте меня, милорд!

(Ничего бы не пожалел я сейчас за возможность подать ей знак, за возможность уменьшить и развеять страдание влюблённой души. Но проклятая роль требовала равнодушия и покоя.)

– Мне было девять лет, когда я впервые увидела его. Наши родители были дружны, и мы виделись каждый день... Я звала его Лу, и он называл меня Лу... Он делал мне кораблики из скорлупок грецких орехов! Хотя нет, это не нужно... Послушайте, послушайте меня, милорд! Когда пришла пора становиться взрослой, я уже знала, что выбор супруга у меня крохотный: либо Лу, либо наш фамильный склеп. И он ко мне относится так же! Но мой милый отец... Мой отец – он считает, что лучший муж мне – это богатый дворянин. Для продолжения рода... И что-то там ещё... Мой прадед был пэром Англии! И отец... Он запретил нам видеться! А Лу... То есть Луис, он всё время хотел стать богатым, и прославиться, и получить титул... И конечно же, только поэтому он что-то натворил, верьте мне, милорд, он не преступник!

Что мог сказать я в этот миг? Как тяжело и страшно, оказывается, вершить чужие судьбы! Я встал и произнёс:

– Позвольте, миледи, вашу руку.

Стараясь не смотреть на её выкатившуюся стремительную слёзку, я подхватил тонкую, безвольную руку, положил её в сгиб своего локтя и двинулся к дальнему краю стола, к бледному, с бакенбардами, как у Уольтера Бигля, отцу. Мы приблизились, и он встал.

– У вас прекрасный отец, миледи, – твёрдо сказал я, отважно глядя ему в глаза. – Именно на таких мудрых и честных людях держится наша Англия! Вы ведь виг, если не ошибаюсь?

– До края ногтей! – с жаром воскликнул он, стремительно багровея.

Анна-Луиза покачнулась. Я сильно, намеренно сильно прижал её локоть к своему боку.

– Прекрасно! Возможно, что мы ещё поговорим с вами об этом. Ну а пока я бы хотел вспомнить о цели своего визита, а заодно развеять некоторую неопределённость.

Я отступил, оставив дочь с отцом, подошёл и положил руку на плечо Луиса.

– Этот человек – не просто служащий адмиралтейства. Он – лучший работник моего ведомства в Бристоле и, не побоюсь этого слова, достояние Англии.

Единый, изумлённый вздох за столом. А я неудобно переступил – и вдруг страшной болью прострелило в ноге. Я подошёл к окну, быстро достал и проглотил шарик опия. Повернулся и, собравшись с силами, изобразил что-то вроде улыбки. Сказал, обращаясь к бедной девушке:

– Сейчас вам лучше сесть, миледи.

И вот, она села – рядом с отцом, и тогда я продолжил:

– Вы никуда не едите, Луис. (Короткий, едва слышимый стон.) Вместо вас еду я. Сам. И одно это говорит о том, какую работу вы проделали!

Тут я не удержался. Я вытащил и потряс в воздухе исписанными листами – сообщением о людях с "Хаузена".

– А что, – я замер с поднятой рукой, как будто внезапно о чём-то подумал. – Как человек Луис вас устраивает?

(Пристальный взгляд в сторону обладателя бакенбардов.)

– Безупречный молодой человек, – честно сказал отец Луизы.

– Так если бы у него были состояние и титул...

– Да, милорд, твёрдо ответил он, – я отдал бы за него дочь. Но интересы Англии и нашего рода...

– Интересы Англии представляю здесь я. И уж поверьте, кое в чём они совпадают с интересами вашего рода. Какое, по-вашему, состояние определяет богатого человека? Давайте попросту, без манер, у меня уже крайне мало времени.

– Без годового дохода? Одной суммой? – деловым тоном спросил он.

– Без годового дохода. Одной суммой.

– Пятнадцать тысяч фунтов.

Снова стон и коротенький всхлип.

– Не кажется ли вам, что это знак свыше? – торжественно произнёс я и кивнул Бэнсону, и порадовался, как я угадал.

Бэнсон достал из-за портупеи тяжёлый кожаный кошель и, подойдя, положил его на стол перед Луисом.

– Пятнадцать тысяч фунтов, – продолжил я. – Ваше жалованье, Луис, и премия вот за это (я снова потряс бумагами).

Надо отдать ему должное. Не изменившись в лице, он встал и с достоинством поклонился. Я шепнул на ухо Бэнсону, он быстро вышел. А я продолжил, отступая вслед за ним к двери:

– Служба, на которой сейчас находится Луис, требует, чтобы он был незаметен. Это значит, что ему нельзя иметь титул. Но как только она закончится – я имею в виду его сегодняшнее место, – Луис получит такой титул, какой сам выберет. Или купит вместе с понравившимся ему поместьем.

Я посмотрел на Луиса, на Анну-Луизу, и серьёзным тоном поправился:

– Вместе с понравившимся им поместьем. Сейчас принесут гарантию моих слов, а пока я должен извиниться за доставленное беспокойство и выразить сожаление, что заботы, связанные с интересами короля нашего Георга, не позволяют мне далее наслаждаться вашим добрым обществом. А вот и гарантии, – добавил я, увидев входящего Бэнсона.

Он подошёл к столу и рядом с первым кожаным мешочком поставил второй, немногим поменьше.

– Ввиду открывшихся только что обстоятельств. Лично от меня. Свадебный дар. Пять тысяч фунтов.

Вздох прокатился по столовой. Слетало с лиц и таяло оцепенение. Кто-то начал привставать за столом, а я качнулся к двери, кивнул – Робертсон и Готлиб быстро вышли. Рядом со мной скрипнул половицей Бэнсон. И тут я повернулся, поймал взгляд отца Анны-Луизы и, вытянув к нему трость, проговорил:

– Верьте мне. В вашем роду ещё будет пэр Англии.

И вышел из залы.

(Дописав эти строки, я подумал, что красиво было бы этим завершить эпизод. Но он, если быть до конца откровенным, ещё немного продлился.)

Мы вышли, и уже на улице меня догнал Луис. Я торопливо стал спрашивать – как всё вышло, не допустил ли я, на его взгляд, чего-то ненужного.

– Кто, кто вы такой? – вместо ответа проговорил он, дрожа так, что зубы его стучали. – Как ваше имя?

– Томас Локк Лей.

– А! – выкрикнул он. – Я же так мечтал встретить вас!

– Меня? – я не сдержал изумления.

– Томас Локк и его заговорённый "Дукат" – это же легенда в адмиралтействе!

– Ну вот, на нас смотрят в окна. Запоминай. – И я быстро назвал ему адрес. – Поедете с Луизой за свадебными покупками – загляните. Пару дней, думается, мы ещё будем в Бристоле.

Он крепко пожал мою руку и отошёл, проговорив:

– Томас Локк. Теперь можно верить, что всё это – правда.