Тридевятый квест

На столе лежали видавшие не один век фолианты и стопка новеньких книг, ещё пахнущих типографской краской. Баба Яга читала с лупой одну из новых, иногда удивлённо хмыкала и отвлекалась на поиски чего-то в своих фолиантах. Читала она, тихонько бормоча под нос, и изрядно отросшие волоски над верхней губой подпрыгивали в такт. От усердного занятия её отвлёк Кот Баюн. Тот, спокойно спавший на лавке у печи, вдруг подпрыгнул, изогнулся дугой и зашипел.

— Чавой-то ты вздрыпнулся, окаянный? Али мыша́ почуял, дык поди да вылови. Неча мне тут шоу сполнять! — шикнула на него Яга.

Но кот, вращая выпученными глазами, подскочил к окну, за которым раздался девичий голос:

— Алё, люди! Живёт кто в этой халупе? — и неожиданная гостья сама себе ответила: — Никого нет. Странная избушка: ни тебе дверей, ни тебе лестницы.

— Не сумлевайся, красавица, имеется и дверь, и лестница! Токмо слова заветные молви! — радостно заверила Баба Яга, высунувшись в окно.

— Ой, здасте! Что за слова? Пароль, что ли? — со смешком отозвалась Ника, увидев хозяйку.

— Ох, молодёжь! Книг не читают, сказок не ведают, — сетовала Яга, а под нос себе пробормотала: ̶ Антирнет окаянный до чего людей довёл, — и снова громко обратилась к девушке: — Повторяй за мной: «Избушка-избушка, повернись к лесу задом, а ко мне передом».

— Бабуль, вы чего, сказок начитались? — хохотнула гостья.

— Я сама сказка. Повторяй, не то так и будешь стоять под окном, — нисколько не смутившись, заметила Яга.

— Ну и бредятина! — фыркнула Ника, но всё же, смеясь, произнесла: — Избушка-избушка, повернись к лесу задом, а ко мне передом.

И тут же отскочила назад, когда избушка, кряхтя и охая, стала поворачиваться, освобождая от наросшего мха и на ходу разминая огромные куриные лапы. В дверях встречала сияющая Баба Яга, но увидев сидящую на земле девушку с выражением ужаса на лице, заохала:

— Ах, ты ж, старая колода, напужала девчонку-то! Девонька, не бойся, заходь, тебя туточки никто не обидит.

Ника поднялась с земли, медленно подошла к крыльцу, потрогала изъеденные временем перила и осторожно спросила Бабу Ягу:

— У вас тут что, кино снимают?

— Какое кино, девонька! В глуши эдакой на тридцать вёрст живой души нет. Да ты, голуба моя, заходь в избу-то. Мы сейчас с тобой чаю пошвыркаем, у меня плюшки в печи поспели, — и улыбнулась добрыми глазами.

Ника поднялась по скрипучим ступенькам и вошла внутрь. Дверь закрылась, а избушка снова повернулась к лесу передом. Слышалось только поскрипывание старых венцов и тихое кудахтанье, хотя, судя по увиденной только что картине, внутри всё должно было ходить ходуном. Хозяйка радостно суетилась. Предложила гостье умыться с дороги и протянула вышитый диковинными цветами рушник. Усадив Нику в угол на лавку, суетливо убрала со стола книги, а следом начала выставлять разную снедь. Яга не умолкая говорила одобряющие слова, чтобы девушка окончательно отошла от испуга. Ника тем временем рассмотрела хозяйку и огляделась. Старушка в опрятном, но странном одеянии, каких уже и не носят. Комната внутри оказалась гораздо просторней, нежели казалось, глядя на размеры избушки снаружи. Чистенько, домотканые коврики, салфетки, на окнах — занавески кисейные, посреди избы — огромная, белёная печь с лежанкой. Рядом на лавке сидел, не спускавший взгляда с гостьи, огромный чёрный кот. На стене — полка с глиняной посудой, у двери — ступа с метлой.

Когда хозяйка убирала книги, девушка обратила внимание на этажерку в углу. На верхней полке — старинные фолианты, пожелтевшие свитки, а две нижние занимали современные книги одной тематики: истории Древнего мира, Древней Греции, Средних веков, книги о странах Востока, сказки, мифы, легенды и прочее. Ника осмотрелась с подозрением, что камера всё-таки где-то стоит.

Между тем стол уже ломился от яств, самовар пыхтел и хозяйка, разлив чай в фарфоровые чашки, уселась напротив, сияющая, как новый пятак.

— Угощайся девонька, всё с пылу с жару, — и пододвинула блюдо с плюшками. — Ты чаёк-то с медком пей. Он у меня нонешнего мая.

— Спасибо, бабушка, — ответила, уже успокоившись, гостья и поинтересовалась: — А почему вы не спрашиваете, как меня зовут?

— Дык, не положено гостя мытарить сразу-то. До́лжно сначала накормить-напоить, а потом вопрошать. Порядок такой, веками заведенный.

— Так я могу и сказать. Меня Ника зовут. Вообще-то, Вероника, но мне больше нравится просто Ника, — начала знакомство девушка.

— Ага, стало быть, «приносящая победу» по-гречански. А просто Ника значит «Победа». Хорошее имечко. А вот по-латинянски имя твоё Виктория. Жил народ такой латинянский — римляне. Ихний енпиратор Цеза́рий в битвах завсегда викторию одерживал и полмира завоевал, — блеснула хозяйка знанием истории и представилась: — А я Баба Яга.

— Как это Баба Яга? Разве они бывают? — снова удивилась Ника.

— Ну, коль я туточки, стало быть, бывают! — засмеялась Баба Яга. — Да ты не пужайся. Я Баба Яга, да токмо не такая, как в сказках ваших писано. Вона их у меня цельная полка, — и она кивнула в направлении своего книжного собрания.

— Да я и смотрю, что у вас такая библиотека интересная. Всё истории да сказки.

— Ох, да! — ухватилась Яга за интересную тему. — Страсть как люблю почитать. Я как на Шабаш — энто слёт ведьмовский — летаю, завсегда есть об чём со своими товарками покалякать. А история — ну аккурат сказки: цари, короли, прынцы. Сколь антиресного накуролесили люди. Сколь народов разных было, а таперича их нет. Вот живали шумеры. Прозвание ихнее такое, потому как шумные были. Мыслю, что песни горланили, али кричали громко, да хоть понимали друг друга. А люди, оказывается, не всегда разными языками говорили. Было энто в древнем граде Бабе... Бабу... ах ти ж... э-э-э, Бабулоне!

Ника прыснула, но приняла снова серьёзный вид. Бабушка была ей явно по душе. А Яга продолжала:

— И задумали, значит, в нём люди башню возвесть до небес. Но настигла их кара, и башня порушена была. В обчем, таперича у всех языки разные: аглицкие, гишпанские, италийские и всякие иные басурманские. А в энтом Бабулоне царь сурьёзный жил. Как жа яво... Ах... Ах... Да! Ахмурапи звался. Законы придумал хорошие, потому как агромадной мудрости голова. Аль ишо антиресные государства были. Вот чудно́ зва́но: Мясо-по-тамия. Токмо позабыла, почему этак звалось. Мяса у них было много аль ели яво...

Баба Яга задумчиво поскребла лоб, а Ника, прикрыв рот ладошкой, еле сдерживала смех.

— Ах, ядрён шиш! Вот я дурданелла старая! То ж мясо не они ели. Были у них такие жряцы. Подношения им народ приносил, ну не выкида́ть же добро-то. Вот и жрали. Потому их так и прозывали, — обрадованно завершила Баба Яга.

Ника, уже не стесняясь, хохотала в голос до слёз.

— Ой, бабуля, вот умора! Я такую историю ещё не слышала!

Ника смотрела на эту чудаковатую старушку и вспоминала свою бабулю, которой уже два года как не стало. Такая же излучающая тепло и со смешливыми искорками в глазах. Лёвкина бабушка тоже добрая, несмотря на армейские привычки. Но у неё всё по распорядку, по линеечке. Она вроде бы и не строгая, но Ника в её присутствии робела. А эта лесная Бабушка Яга совсем другая. Так и хочется её обнять и прижаться к щеке. Вот и плюшки у неё такие же, какие пекла Никина бабушка.

— А ты, красавица, с каким таким попутным ветром в мою глушь забрела? — перевела разговор Яга.

— Да вот с другом Лёвкой в деревню к его бабушке приехали. Только поссорились мы, и я надумала домой уехать. Ну и пошла на автобусную остановку. Хотела дорогу срезать через пролесок. Вот и срезала... Весь день по лесу брожу, а на шоссе выйти не могу, — и лицо девушки погрустнело.

— Ах ядрит твою ангедрит! — ругнулась Баба Яга, а Кот Баюн от неожиданности подпрыгнул на лавке. — Опять Лешак людя́м голову морочит. Вот я ж яму нахлобучку-то враз устрою. Ну да ничего, девонька. С суженым твоим всё сладится. Не сумлевайся, дай только срок. Вот живал такой царь, мудрый. Яво так и звали все — мудрый... Ах... ети яво... имечко, как ох... охламон.

Ника снова улыбнулась.

— Вот у энтого мудрого Охламона колечко имелось заветное. А на колечке нашкрябаны сурьёзные слова. Как случится чаво аль взгрустнётся, так он энто кольцо на персте своём повернёт то так, то эдак — и ответ яму дан. И было там писано «Всё пройдёт», а вдругорядь повернёт — «Пройдёт и энто». Отдохни, а опосля укажу тебе дорогу. Токмо далеко ты заплутала от деревни. Не так просто тебе отседова вернуться.

— Ой, и я должна теперь пройти огонь, воду и медные трубы! — засмеялась Ника.

— Да ты чаво! То бишь я волшебная на всю голову, но покамест не сбрендила, чтоб тебя к энтой беспутной троице направить!

— К какой такой троице? — удивилась Ника. — Это же такое сказочное выражение.

— Дык сказочное оно спокон веков и есть. Токмо уж годков двадцать, как прозвали у нас Змея Горыныча — огонь, Водяного — вода и Кощеюшку — медные трубы, — пояснила Баба Яга.

— Страшные? Взаправдашние? Наверное, я сплю, — хихикнула Ника.

— Не сон, а явь. А пужаться неча. Они таперича токмо балабонить могут да польку-бабочку плясать. А в давнишнее времечко они были ух! — глаза Яги заблестели, а на её сморщенном лице заиграла загадочная улыбка, но она спохватилась: — Они завсегда дружили. Бывало, один какую шалость задумает, враз и другие двое туда же. По девкам энти неугомонные первейшие ходоки. Век их сказочный хоть и длинный, дык и к ним старость пришла. Сидели бы книжки читали, ан нет жа. Водяной, к примеру, полысел, потолстел, и жена яво, Водяница, сбежала к Морскому Царю. «Надоело, — говорит,— постылый, с тобой в тине сидеть. Царь-то Морской побогаче будет». И уплыла. А Водяной сперва горевал, а опосля по русалкам пошёл. Седина в бороду. Ну и яво окрутила одна молодая, красивая, хвост от ушей. Водяной стал тише воды, ниже водорослей, потому как таперича заезжен вусмерть, — хохотнула Яга.

Ника заулыбалась. Ей стали интересны байки этой лесной старушки.

— А Змей Горыныч тоже не страшный? — спросила она.

— Был Горыныч грозный, а нынче весь вышел, да таперича Горюныч, — продолжала Яга. — Стар стал, и все три яво главы перестали пыхать огнём. Токмо пар из ноздрей. Прилетел ко мне и всеми тремя головами рыдал. Ох, сколь я рушников извела, слёзы яму утираючи. Всё горюнился, что яво никто бояться таперича не будет без огня-то. Я и пожалела бедолагу. Не было напасти, дык я сама себе энто нашла. Пристроила Змея к себе в подпол мышей пужать. Они кота-то совсем бояться перестали. Стал Баюн стар и ленив. А мыши мою любимую метлу спортили. Чай, думала, Змей таперича подмогнёт. А энтот старый хрыч к Водяному на озеро летал на жисть жаловаться, да в воде насиделся и простыл. Вернулся и, сидя в подполе, чихал так, что искры из ноздрей полетели. Чуть, поганец, мне и́збу не спалил! На радостях, коль искра появилась, стал в студеных ручьях сиживать, дабы быть завсегда в ин-флю-енции. Извёл себя так, что лететь не мог. Приполз ко мне. Отпаивала яво духмяным чаем. Тут яму и микстурь, и процедурь, да на травах — краше, аль в какой лекарне. Выходила, да и сидит он таперича на заливных лугах. Там у меня ульи стоят, а медведи к ним полакомиться медком приходят. Да кабы лакомились и уходили, дык они ж окаянные ульи рушат. Вот Горюныч охраняет, — и тут же встрепенулась, вспомнив про мёд. — Да ты чаю-то горяченького плесни. Вот плюшечку мяконькую попробуй ишо.

— Спасибо, бабушка, я сыта. Интересно про Кощея, — напомнила Ника. Она с восторгом слушала хозяйку и удивлялась её бурной фантазии.

— А чаво Кощей? Кощей-медная голова, тыщу лет до девок молодых дюже охоч. Всё царевну в жёны взять хотел. Дохотелся, покуда нашёлся Иван-царевич, который яво хотелку и обломил, — Яга снова ехидно заулыбалась.

— А, знаю! — воскликнула Ника. — Иголка в яйце, яйцо в утке, утка в зайце, заяц в сундучке. А сундук на дубе высоком цепями прикован. Кощей, значит, умер? — разочарованно протянула девушка.

— Да не помер он, а токмо силушку свою мужскую потерял. Энто в ваших сказках он помирает, а всамделишная сказка другая. Игла та не жисть Кощея была, а сила яво мужская. Слёзы похлеще Горюныча лил над своим струментом, — Яга снова хихикнула. — И опосля дряхлеть стал Кощеюшка. Трубу медную отлил и дудел денно и нощно, да чуть не оглох в своём дому каменном. Ан потом надуделся и смекнул из своих запасов мастерить, да слесарить кой-чаво. Кощеюшка головастый и рукастый. В обличьи деревенского мужика ходил по окрестным деревням. Нонче в их больше старухи живут, так им в радость яво подмога: кому кастрюлю залудить, кому крантик на самоваре, аль змеевик смастырить к аппарату самогонному. Да как развернулся! Таперича заказывают орхестры трубы медные. Почитай полмира на яво трубах играют. Аль ишо ретра-мода нынче у людей такая. Корыту в банях себе ставят и крантики медные с кренделями. А краны́ те сразу тебе и холодную, и варёную воду дают. Эх, больно слова мудрёные. Запамятовала, как то бишь их звать-то.

— Смеситель, — подсказала хихикающая Ника.

— Вот-вот. Смешитель, — подхватила Яга. — Дык, к чему я веду-то. Со змеевиков и началось. Энти три поганца решили самогон гнать и по деревням продавать. В деревнях-то завсегда магарыч — лучшая плата за всякую работу. Змий энтот зелёный есть заместо долляров. Токмо не хрустит, а булькает. Кощей аппарат исхитрился смастырить. Водяной ключевой водицей наполнял котёл, а Горыныч огонь разводил. Чаво греха таить: самогон был у них знатный и прозрачный аки слеза! Торговля бойко шла. Дык пробу-то они ж, окаянные, сами сымали. Вдругорядь как напробовались вдырц, и понесла их нелегкая в обличье людском в ближнее село. Вёрст тридцать отседова. К девкам, значит. А тамошние добры молодцы энтим трём кавалерам таких люлей отвесили, что те еле ноги унесли. С тех пор их и прозвали Огонь, Вода и Медные трубы. В обчем, как энта окаянная троица собирается, того и жди чаво, — заключила Баба Яга.

Ника призадумалась. Избушка с ногами — какой-то фокус... как в цирке. И смешные байки хозяйки. А Кощей и Змей Горыныч, наверное, прозвища жителей деревни. Но бабуля так здорово сочиняла на ходу...

— Бабушка, вы не обижайтесь, — начала осторожно Ника, чтобы не обидеть хозяйку, — вы так рассказываете, как будто и правда в сказке живёте. Все герои есть в ваших книгах, а вы же их не в сказочном книжном магазине купили.

Яга улыбнулась и глянула на кота, который всё это время тихо сидел на лавке.

— Котейка, яви-ка шоу, — обратилась хозяйка к коту.

Кот потянулся, слез с лавки и, виляя хвостом, на задних лапах подошёл к Нике и галантно поклонился.

— Мр-р, разрешите представиться, Кот Баюн, — подмигнул и расплылся в довольной улыбке.

Челюсть Ники поползла вниз, а глаза — кверху. Она перевела ошалевший взгляд на Ягу и, запинаясь, выдавила:

— Г-говорящий кот... А разве можно попасть в сказку?

— Не пужайся, девонька, — ласково успокаивала Яга, — спокон веков мир Волшебный Заповедный рядом с людским. В старые времена люди ближе к корням своим жили, потому и ведали, как, к примеру, Домового привечать. В лес шли — Лешему гостинец приносили, да лес не портили. Бывало, кому заповедный народ и показывался. Но завсегда с уважением жили к миру людей. В наш мир человеку из вашего мира не просто попасть. И мне странно, как ты прошла так далеко от границы миров наших.

— Значит, я в сказке? — всё ещё недоверчиво спросила Ника, напряжённо ожидая, что кто-то крикнет: «Вас снимает скрытая камера!» — А как же книги? Как вы их покупаете? А как Кощей духовые инструменты продаёт по всему миру?

Яга направилась к сундуку и достала квадратный берестяной футляр. Вынула из него расписное блюдо и поставила перед Никой. Провела скрюченным пальцем по блюду, и на нём открылся... интернет! Ника от удивления вскрикнула:

— Бабушка, здесь интернет есть?! Это такой планшет или ноутбук?

— Про плиншет и бубук мне не ведомо. Энто у вас, людей, антирнет ишо в диковинку. А моему блюду ужо тысяч пять лет. Оно мне от моей прабабки досталось. А ужо откель у ней взялась, мне не ведомо. По энтой блюде яблочко золочёное каталось и что пожелаешь увидеть, то и показывало. А как у людей антирнет появился, так Кощеюшка исхитрился блюдо подшаманить. Оно таперича ещё и какой-то хай-вай ловит. Стало быть, яблочко без надобности. Рукой провела, али в голос молвила, чаво сыскать. Я ж таперича с энтим антирнетом шоу антиресные смотрю, да книжки вот мне присылают. Дык я ж травы и снадобья продаю. У меня стаграм имеется.

Ткнула пальцем в блюдо, появился значок инстаграма. Открыла профиль, и Ника с изумлением прочитала: «Лавка Бабы Яги». Фото трав, мешочков, пузырьков.

— Энто моя лавка снадобий. Кощей всё обустроил. Люди весточки шлют с емелькой. Я в ступе лечу в деревню к почтарьке. Она потомственная Ведьма. Книжки забираю, снадобья отправляю. Деньги ей на банку приходят.

— У меня мозг сейчас взорвётся! — ошалело пробормотала Ника. — И у Кощея тоже всё это есть?

— Дык я ж говорю, Кощеюшка — ума недюжинного, — восхищённо произнесла Яга и вздохнула. — Да иногда горе от ума. С антирнетом энтим девкам головы дурит. А одёжу таперича носит — ну рваньё рваньём. И с афонькой не расстаётся. Он нынче энтот, как жа яво... хихистер. Бороду отрастил, как мужик лапотный!

Ника хотела переспросить, но Яга, глянув в тёмное окно, заохала:

— Ох, батюшки, чаво ж энто я тебе, голуба моя, голову морочу! Ночь на дворе, нам на покой давно пора.

— Бабушка, я не хочу спать! — отнекивалась Ника.

— Завтра сказки балабонить будем и помаракуем, как тебе вертаться.

Яга постелила гостье на широкой лавке, а сама ловко взгромоздилась на печь. Ника заснула, едва голова коснулась подушки.

А между тем волшебный Заповедный Мир уже почувствовал, что нечто Чужое, недоброе появилось в нём. Животные и птицы замерли, как перед бурей, прислушиваясь к дыханию леса.