Глава 18
— Вот оно! Вот мой план.
Мурмаер следует глазами за моим взглядом к крупному куполу. Фиолетово-серое небо, то небо, что Париж видит каждый день с начала падения температуры, смягчает его мощь, лишая золотистого сияния, но мой интерес не становится меньше.
— Пантеон? — осторожно спрашивает Мурмаер.
— Знаешь, я уже здесь три месяца, и до сих пор без понятия, что это.
Я запрыгиваю на зебру, ведущую к гигантскому зданию.
Мурмаер пожимает плечами.
— Это пантеон.
Я останавливаюсь пристрелить его взглядом, и он толкает меня вперёд, чтобы я не стала жертвой синего туристического автобуса.
— О, точно. Пантеон. И как я сама не догадалась?
Мурмаер глядит на меня уголком глаз и улыбается.
— Пантеон означает, что это место для могил — известных персон, людей, важных для страны.
— И всё?
Я как бы разочарована. В этом месте должны были, по крайней мере, короновать несколько королей или что-то в этом роде.
Он поднимает бровь.
— Я хочу сказать, что памятники и могилы можно найти по всему городу. Что особенного именно в этом здании? — Мы поднимаемся по ступеням, и полная высота приближающихся колон ошеломляет. Я никогда не подходила так близко.
— Не знаю. Ничего, наверное. Немного второсортно, так или иначе.
— Второсортно? Ты, должно быть, шутишь.
Теперь я оскорблена. Мне нравится Пантеон. Нет, я ЛЮБЛЮ Пантеон.
— Кто здесь похоронен? — требую я ответа.
— Э-м. Руссо, Мария Кюри, Луи Брайль, Виктор Гюго...
— «Горбун из Нотр-Дама»?
— Тот самый. Вольтер. Дюма. Золя.
— Ничего себе. Видишь? Нельзя утверждать, что это место не впечатляет. — Я узнаю имена, даже если не знаю, что именно сделали все эти люди.
— Я не впечатлен. — Он достаёт бумажник и платит за вход. Я пытаюсь расплатиться сама — все же это я предложила придти сюда — но он настаивает.
— Счастливого Дня благодарения, — говорит он, вручая мой билет. — Давай посмотрим на пару мертвецов.
Нас приветствует невообразимое число куполов, колон и арок. Всё огромное и круглое. На стенах громадные фрески святых, воинов и ангелов. Мы прогуливаемся по мраморному залу в благоговейной тишине, за исключением моментов, когда Мурмаер указывает на кого-то важного как Жанна д'Арк или святая Женевьева, заступницы Парижа. По словам Мурмаера, святая Женевьева спасла город от голода. Я думаю, что она была настоящей исторической фигурой, но слишком стесняюсь, чтобы спросить. Когда я с ним, я всегда знаю, как много не знаю.
С самой высокой точки центрального купола свисает качающаяся медная сфера. Ладно, тут уж от вопроса не устоять.
— Что это?
Мурмаер пожимает плечами и ищет табличку.
Я в шоке. Я думала, ты всё знаешь.
Он её находит.
— Маятник Фуко. О! Конечно.
Он задирает голову в восхищении.
Табличка написана на французском, поэтому я жду объяснения. Его нет.
— Да?
Мурмаер указывает на кольцо измерений на полу.
— Это демонстрация вращения земли. Видишь? Плоскость колебания маятника изменяется каждый час. Знаешь, это забавно, — говорит он, разглядывает потолок. — Фуко можно было обойтись и без такого огромного маятника, чтобы подтвердить свою точку зрения.
— Так по-французски.
Он улыбается.
— Ладно, давай посмотрим склеп.
— Склеп? — Я замираю. — Настоящий?
— А где, по-твоему, ещё покоятся трупы?
Я кашляю.
— Точно. Конечно. Склеп. Вперёд.
— Если ты не боишься.
— У меня ведь не было проблем с кладбищем?
Он напрягается, и я мертвею. Поверить не могу, что напомнила ему о Пер-Лашез. Отвлекающая тема. Быстро, мне нужна отвлекающая тема! Я выбалтываю первое, что приходит на ум:
— Давай наперегонки!
И я бегу к ближайшему входу в склеп. Топот моих ног разносится эхом по всему зданию, и к нам оборачиваются туристы.
Я-умру-от-смущения.
И затем — он опережает меня. Я смеюсь от удивления и набираю скорость. Мы бежим ноздря в ноздрю, и почти достигаем цели, как перед нами выпрыгивает рассерженная охрана. Я спотыкаюсь об Мурмаера, когда он пытается остановиться. Он ловит меня, а охрана ругает нас на французском. Мои щёки краснеют, но прежде чем я успеваю попытаться принести извинения, Мурмаер делает это за нас. Охрана сменяет гнев на милость и отпускает нас после минуты мягкого выговора.
И снова как в Пер-Лашез. Мурмаер чуть ли не ходит гоголем.
— Тебе всё сходит с рук.
Он смеётся. Он не спорит, потому что знает, что это правда. Но его задор угасает в тот момент, как перед нами появляется лестница. Винтовая лестница к склепу, крутая и узкая. Моё раздражение сменяется беспокойством, когда я замечаю страх в глазах Мурмаера. Я совсем забыла о его боязни высоты.
— Знаешь... мне совсем не хочется смотреть на склеп, — говорю я.
Мурмаер бросает на меня убийственный взгляд, и я закрываю рот. Он решительно хватается за грубую каменную стену и медленно двигается вниз. Шаг. Шаг. Шаг. Лестница не длинная, но процесс мучителен. Наконец ступеньки кончаются, и нетерпеливые туристы точно дикое стадо расходится по всем сторонам позади нас. Я начинаю извиняться, — так глупо было вести его сюда— но он опережает меня:
— Он больше, чем я думал. Я имею в виду склеп, — его голос напряжённый и уставший. Он не смотрит на меня.
Отвлекающая тема. Хорошо. Я поняла его намёк.
— Знаешь, — осторожно говорю я. — Я только что услышала, как кто-то сказал, что склеп тянется на весь район под зданием. Я представляла бесконечные катакомбы, украшенные костями, но всё не так уж плохо.
— Никаких черепов или бёдер, по крайней мере.
Фальшивый смех.
На самом деле, склеп хорошо освещён. Холодновато, но чисто, просторно и бело. Не как тюрьма. Но Мурмаер сё равно взволнован и смущён. Я подхожу к статуе.
— Эй, посмотри! Это Вольтер?
Мы идём дальше по туннелям. Я удивлена, как всё здесь голо. Столько пустого места, комнат для будущих могил. Исследовав склеп какое-то время, Мурмаер снова расслабляется, и мы болтаем о мелочах, вроде контрольной на прошлой неделе по математике и экстравагантной кожаной куртке, в которой Чейз Хадсон ходит в последнее время. Мы так давно нормально не общались. Такое чувство, что всё стало как... прежде. И тут мы раздаётся скрипучий американский голос позади нас:
— Не ходите за ним. А то застрянем здесь на весь день.
Мурмаер напрягается.
— Чего ему дома не сиделось, раз он боится пары пролётов.
Я начинаю оборачиваться, но Мурмаер хватает меня за руку.
— Не надо. Он не стоит того.
Он проводит меня в следующий коридор, и я пытаюсь прочитать высеченное на стене имя, но я так сердита, что перед глазами всё расплывается. Мурмаер шёл в себя. Нужно что-то сделать.
Я щурю глаза, пока имя не входит в фокус.
— Эмили Золя. Всего лишь вторая женщина, которую я здесь увидела. Да что такое?
Но прежде чем Мурмаер успевает ответить, раздаётся скрипучий голос:
— Эмиль Золя. — Мы оборачиваемся и видим самодовольного парня в толстовке из Евро-Диснейленда. — А ещё он мужчина.
Моё лицо горит. Я тянусь за рукой Мурмаера, чтобы уйти, но Мурмаер же подходит к американцу.
— Эмиль Золя был мужчиной, — поправляет он. — А ты грубиян. Может, уйдёшь подобру-поздорову и оставишь её в покое!
Оставишь её в покое, кое, ое!
Разносится его крик эхом по всему склепу. Поражённый этой вспышкой Евро-Диснейленд пятится к своей визжащей жене. Все остальные смотрят на нас, открыв рты. Мурмаер дёргает мою руку и тянет меня к лестнице. Я так нервничаю, боюсь того, что может произойти. Адреналин проносит Мурмаера по всей спирали лестницу, но стоит его разуму понять, что только что произошло, как он резко останавливается и опасно качается.
Я поддерживаю его сзади.
— Я здесь.
Он сжимает мои пальцы мёртвой хваткой. Я осторожно веду его наверх, пока мы вновь не оказываемся под куполами, колонами и арками, открытым пространством первого этажа. Мурмаер отпускает меня и падает на ближайшую скамейку. Он наклоняет голову, как будто его сейчас вырвет. Я жду, когда он заговорит.
Он молчит.
Я сажусь рядом с ним. Это мемориал Антуана де Сент-Экзюпери, который написал «Маленького принца». Он погиб при крушении самолёта, и поэтому, видимо, не осталось останков для захоронения в склепе. Я слежу, как люди снимают фрески. Наблюдаю за охраной, которая накричала на нас ранее. Я не смотрю на Мурмаера.
Наконец, он поднимает голову. Его голос спокоен.
— Пойдём искать индейку на ужин?
Уходят часы на исследования меню, прежде чем мы находим более-менее подходящий вариант. Поиск превращается в игру, квест, в который мы уходим с головой. Мы должны забыть человека в склепе. Мы должны забыть, что мы не дома.
Когда мы наконец находим ресторан с рекламой «американский ужин на день благодарения», то кричим от радости, а я выполняю танец победы. Метрдотель встревожен нашим энтузиазмом, но всё же усаживает нас за столик.
— Чудесно, — говорит Мурмаер, когда прибывает главное блюдо. Он поднимает свой бокал с газированной водой и усмехается. — За удачные поиски подходящего ужина в День благодарения в Париже.
Я усмехается в ответ.
— За твою маму.
Его усмешка колеблется мгновение, и на смену ей приходит более нежная улыбка.
— За маму.
Мы чокаемся.
— Итак, гм, ты не должен говорить об этом, если не хочешь, но как у неё дела? — слова извергаются потоком из моего рта, прежде чем я успеваю остановить их. — Она устаёт после радиационной терапии? А хорошо питается? Я читала, что, если не наносить лосьон каждый вечер, то можно пострадать от ожогов, и вот я хотела спросить... — Я замолкаю, видя его выражение лица. Словно я отрастила клыки. — Прости. Я такая назойливая, я заткнусь...
— Нет, — прерывает он меня. — Дело не в этом. Просто... ты первый человек, который знает о таких деталях. Как... откуда...?
— О. Гм. Я просто волновалась и провела небольшое исследование. Понимаешь, чтобы просто... знать, — запинаюсь я.
Мурмаер молчит с секунду.
— Спасибо.
Я смотрю на салфетку на коленях.
— Это пустяки...
— Нет, это что-то значит. Это многое значит. Когда я пытаюсь говорить с Кэт об этом, она ничегошеньки не... — Он осекается, как будто сболтнул лишнее. — Так или иначе. Спасибо.
Я снова встречаю его пристальный взгляд, и он смотрит на меня в удивлении.
— Всегда пожалуйста, — говорю я.
Мы проводим оставшуюся часть ужина за разговором о его матери. И когда мы покидаем ресторан, мы продолжаем говорить о ней. Мы идём вдоль Сены. Луна полна, лампы включены, и Мурмаер говорит, пока ему не становится легче.
Он останавливается.
— Я не хотел...
Я делаю глубокий вдох и вдыхаю приятный речной запах.
— А я рада.
Мы на улице, с которой можно свернуть, чтобы вернуться к общежитию. Мурмаер нерешительно смотрит вдаль и признаётся:
— Давай посмотрим фильм. Я не хочу возвращаться.
Он не должен спрашивать меня дважды. Мы находим театр, в котором показывают свежачок, американскую комедию про лузера, и остаёмся на двойной сеанс. Не помню, когда я в последний раз так сильно смеялась. Сидящий рядом Мурмаер смеялся ещё сильнее.
Мы возвращаемся в общежитие не раньше двух ночи. За стойкой пусто, у Гриффина свет не горит.
— Кажется, мы одни в здании, — говорит Мурмаер.
— Тогда никто не будет возражать, когда я сделаю это!
Я прыгаю на стол и прохаживаюсь по нему. Мурмаер начинает громко петь, а я танцую под его песню. Под конец я театрально кланяюсь.
— Быстро! — кричит он.
— Что?
Я прыгаю от стола. Гриффин здесь? Он видел?
Но Мурмаер бежит к лестничной клетке. Он бросает дверь открытой и кричит. Мы аж подпрыгиваем от эха, а затем начинаем кричать на пределе лёгких. Божественно. Мурмаер преследует меня до лифта, и мы поднимаемся на крышу. Мурмаер не решается подойти к краю. Ветер сильный, моя цель не поражена, и я мчусь обратно два пролёта. Наша лестница широка и устойчива, поэтому Мурмаер отстаёт всего на пару ступеней. Мы добегаем до его этажа.
— Ну, — говорит он.
Наш разговор впервые обрывается за несколько часов.
Я смотрю мимо него.
— Гм. Спокойной ночи.
— Увидимся завтра? Поздний завтрак в блинной?
— Было бы замечательно.
— Если только... — он прикусывает язык.
Если, что? Он сомневается, передумывает. Момент упущен. Я смотрю на него с вопросом, но он отворачивается.
— Ладно. — Тяжело скрыть разочарование в голосе. — Увидимся утром.
Я начинаю уходить, но оглядываюсь. Он смотрит на меня. Я поднимаю руку и машу. Мурмаер застыл, словно статуя. Я толкаю дверь на свой этаж и качаю головой. Не понимаю, почему с ним то всё прекрасно, то странно. Словно мы неспособны к нормальному человеческому взаимодействию. Забудь об этом, Лив.
Дверь на лестничную площадку резко открывается.
Моё сердце останавливается.
Мурмаер выглядит возбуждённым.
— Это был прекрасный день. Это был первый хороший день за долгое время. — Он медленно идёт ко мне. — Я не хочу, чтобы он заканчивался. Я не хочу оставаться один прямо сейчас.
— М-м-м.
Я не могу дышать.
Он останавливается передо мной и изучает моё лицо.
— Ты не против, если я останусь у тебя? Я не хочу доставлять тебя неудобства...
— Нет! То есть... — В голове словно каша. Я едва могу думать. — Да. Да, конечно, всё хорошо.
Мурмаер замирает на мгновение, а затем кивает.
Я снимаю своё ожерелье и вставляю ключ в замок. Мурмаер ждёт позади. Мои руки трясутся, когда я открываю дверь.