Глава 16
Я вытираю лужу полотенцем, как раздаётся стук в дверь. Я открываю её локтями, чтобы не дать мокроте коснуться ручки.
Пришла Кэтрин. Я чуть не роняю полотенце.
— Ой!
Распутная медсестра. Не могу поверить. Крошечное белое платье на кнопочках, красные кресты на сосках. Глубокое декольте.
— Лив, мне та-а-ак жаль, — стонет Мурмаер за моей спиной, и Кэтрин мчится к нему.
— О божечки, Мурмаер! С тобой всё хорошо? — И снова её хриплый голос поражает меня. Как будто наряда медсестры не было достаточно, чтобы заставить меня почувствовать себя незрелой и недостойной.
— Канещ, с ним не всё хорошо, — скрипит Джош с кровати.
Джош не спит?
Кэтрин бьёт по ноге Джоша, что свисает над краем кровати.
— Вставай. Помоги мне отвести Мурмаера в его комнату.
— Я, блин, могу встать сам. — Мурмаер пытается подняться, и я с Кэтрин бросаемся поддержать его. Она впивается в меня взглядом, и я отхожу назад.
— Как ты узнала, что он здесь? — спрашиваю я.
— Авани звонила, но я уже была по пути сюда. Я только что получила его сообщение. Он звонил несколько часов назад, но я не услышала, потому что готовилась к к дурацкой вечеринке. — Злясь на себя, она указывает на наряд. — Я должна была быть здесь. — Она убирает волосы Мурмаера со лба. — Всё хорошо, малыш. Я здесь.
— Кэт? — Мурмаер кажется смущённым, как будто он только что заметил её присутствие. — Лив? Почему Кэт здесь? Её здесь быть не должно.
Его подруга бросает на меня ненавистный взгляд, и я пожимаю плечами от смущения.
— Он очень, очень пьян, — говорю я.
Она снова бьёт Джоша, и тот скатывается с кровати.
— Хорошо, хорошо! — Удивительно, но он встаёт и поднимает Мурмаера пола. Они удерживают его между плечами.
— Держи дверь, — резко выкрикивает Кэтрин. Я слушаюсь её, и ребята пошатываясь выходят из комнаты.
Мурмаер оглядывается на меня.
— Оливия. Лив, прости.
— Всё в порядке. Я уже убралась. Не раздувай из мухи слона.
— Нет. Обо всём остальном.
Злая и сбитая с толку, Кэтрин резко поворачивает ко мне голову, но мне всё равно. Мурмаер выглядит так плохо. Мне жаль, что они не оставили его в покое. Сегодня ночью он мог спать в моей постели; я бы ушла к Авани. Но они уже приводят его к расшатанному лифту, отодвигают металлическую решётку и вваливаются внутрь. Мурмаер печально смотрит на меня, пока закрывается дверь.
— С ней всё будет хорошо! С твоей мамой всё будет хорошо!
Я не знаю, слышит ли он меня. Лифт со скрипом уходит наверх. Я смотрю, как он исчезает.
Воскресенье, 1 ноября, День всех святых. Странно, но в этот день парижане посещают кладбища. Мне говорят, что люди навещают могилы любимых и оставляют цветы и личные символы.
От этой мысли мне становится плохо. Я надеюсь, что Мурмаер не помнит какой сегодня день.
Проснувшись, я захожу к Авани. Она уже ходила к нему. Или он мучается от похмелья, или не принимает посетителей. Скорее всего, и то и другое.
— Пусть поспит, — говорит Ава. И я уверена, что она права, но настраиваю слух на этаж выше. Первые движения начинаются поздно днём, но даже они приглушены. Медленное шарканье и утомительные глухие удары.
Он не приходит на ужин. Раздражительный и сонный Джош говорит, что заскочил к нему по пути — мы сидим в пиццерии, в которую всегда ходим по воскресеньям вечером — и Мурмаер хочет побыть один. Джош и Несса мирятся. Она кажется довольной, увидев, что тот страдает от похмелья.
Мои чувства в смятении. Я волнуюсь за маму Мурмаера и за самого Мурмаера, но также сержусь на его отца. И я ни на чём не могу сосредоточиться больше чем на секунду, так как в голове начинает крутиться мысль:
«Я нравлюсь Мурмаеру. Больше, чем друг».
Я чувствую, что он не врал, но как отмахнуться от факта, что он был пьян? Абсолютно, положительно, на сто десять процентов в зюзю. И хотя я очень сильно хочу увидеть его и убедиться собственными глазами, что он всё ещё жив, я не знаю, что сказать. Мне заговорить о случившемся? Или сделать вид, что ничего не произошло?
Сейчас он нуждается в дружбе, а не драме отношений. Но по-настоящему паршиво и намного сложнее обманывать себя, что внимание Мурмаера не было так лестно — или столь желанно.
Алекс звонит около полуночи. Мы не говорили по телефону неделями, но после всего произошедшего я не могу сосредоточиться на разговоре. Я просто хочу вернуться в кровать. Всё запуталось. Всё так запуталось.
Мурмаер не пришёл на завтрак. Думаю, сегодня он пропустит занятие (и кто может его винить?), но он неожиданно появляется на английском с пятнадцатиминутным опозданием. Я волнуюсь, что профессор Коул накричит на него, но администрация, должно быть, уже уведомлена относительно его ситуации, потому что профессор не говорит ни слова. Она просто одаривает его сочувствующим взглядом и возвращается к уроку.
— Итак, почему американцы не заинтересованы переводными романами? Почему так мало иностранных работ издаётся на английском языке каждый год?
Я пытаюсь встретиться с Мурмаером лазами, но он смотрит на свой экземпляр «Бальзака и портнихи-китаяночки». Или скорее сквозь него. Он бледный, практически прозрачный.
— Ну, — продолжает она. — Часто выдвигают предположение, что как культура мы лишь заинтересованы мгновенным удовлетворением наших потребностей. Фаст-фуд. Касса самообслуживания. Загружаемая музыка, фильмы, книги. Быстрорастворимый кофе, незамедлительные скидки, секундный обмен сообщениями. Мгновенная потеря веса! Мне продолжать?
Класс смеётся, но Мурмаер молчит. Я нервно наблюдаю за ним. Тёмная щетина начинает оттенять его лицо. Я не понимала, что он должен бриться так часто.
— Иностранные романы менее ориентированы на действие. У них другой темп; они более рефлексивны. Они испытывают нас искать историю, искать историю в рамках истории. Возьмите «Бальзака». Чья это история? Рассказчика? Швеи? Китая?
Я хочу потянуться, сжать его руку и сказать, что всё будет хорошо. Он не должен быть здесь. Я не могу представить, что сделала бы, окажись в подобной ситуации. Его папа должен забрать его из школы. Он должен быть в Северной Каролине.
Профессор Коул стучит по обложке романа.
Я только наполовину слушаю её. После занятий Авани, Несса и я тихо идём с Мурмаером на математику и обмениваемся взволнованными взглядами, так как он смотрит в никуда. Уверена, он осознаёт, что мы делаем, так или иначе. От этого мне ещё хуже.
Мои подозрения об администрации подтверждаются, когда профессор Бабино отводит Мурмаера в сторону до начала занятий. У меня не получается уследить за всем разговором, но я услышу, что учитель предлагает Мурмаерц провести час в кабинете медсестры. Мурмаер соглашается. Как только он уходит, передо мной вырисовывается Анджелина.
— Что с Мурмаером?
— Ничего.
Как будто я ей расскажу.
Она щёлкает волосами, и я замечаю с удовлетворением, что прядь прилипает к её блестящим губам.
— Стив сказал, что он и Джош напились в хлам в субботу вечером. Он видел, что они на не держащих ногах появились на вечеринке, и Мурмаер бесился по поводу своего отца.
— Ну, он неправильно расслышал.
— Чейз сказал, что Мурмаер хотел убить своего отца.
— Чейз полон дерьма, — прерывает нас Несса. — И где ты была в субботу, Анджела? Так накачалась, что пришлось положиться на Чейза в детальном отчёте?
Но это затыкает Анджелину лишь временно. Понятно, что к обеду слух пройдёт по всей школе. Я не знаю точно, кто проболтался – учителя или Чейз, или один из его друзей-тупиц вспомнил, что ещё сказал Мурмаер – но школа гудит. Когда Мурмаер наконец заходит в кафетерий, то попадает в сцену из плохого подросткового фильма. Разговор резко обрывается. Напитки замирают на полпути к губам.
Мурмаер останавливается в дверном проёме, оценивает ситуацию и уходит. Мы бросаемся за ним и находим его у школьных дверей во внутренний двор.
— Я не хочу говорить об этом, — произносит он спиной к нам.
— Тогда мы не будем говорить об этом, — отвечает Джош. — Давай где-нибудь поедим.
— Блинчики? — предлагает Ава. Это любимое блюдо Мурмаера.
— Отличная идея, — поддерживает её Несса.
— Я умираю с голода, — откликается Джош. — Пошли.
Мы идём, надеясь, что Мурмаер последует за нами. Он идёт, и мы все стараемся не выдохнуть от облегчения. Ава и Несса устремляются вперёд, в то время как Джош отступает к Мурмаеру. Джош болтает о пустяках — о новой ручке, которую он купил для художественного класса, о рэперской песне о потных попках, что продолжает крутить сосед — и это помогает. По крайней мере, Мурмаер показывает минимальные признаки жизни. Он бормочет что-то в ответ.
Я разрываюсь между группами. Я знаю, что вся такая паинька, но как бы я не беспокоилась по поводу Мурмаера, меня также волнует прогул. Я не хочу проблем. Я оглядываюсь на США, и Джош стреляет в меня взглядом, который говорит: «Школа закроет глаза».
Надеюсь, он прав.
Наша любимая блинная в минуте ходьбы, и мой страх прогулять школу исчезает, как только я вижу, как продавец разливает тесто на сковородку. Я заказываю как обычно, тыкая пальцем на картину с банановым блинчиком с «Нутеллой» и говорю «пожалуйста». Мужчина льёт тёплый шоколад с лесным орехом по тонкому блинчику, заворачивает в него банан и посыпает ещё больше «Нутеллы» на верхушку. Как заключительный штрих, он добавляет совочек ванильного мороженого. Настоящая ваниль, с чёрными пятнашками.
Я начинаю стонать от удовольствия, сделав первый укус. Тёплый, клейкий, шоколадный и прекрасный.
— У тебя «Нутелла» на подбородке, — говорит Несса, указывая вилкой.
— М-м-м, — отвечаю я.
Я опускаю палец в шоколад и подрисовываю усы.
— Лучше?
— Возможно, если только ты строишь из себя Гитлера, — говорит Несса.
К моему удивлению Мурмаер фыркает. Я поощрена. Я повторно опускаю палец и добавляю на одну сторону завиток.
— Неправильно делаешь, — говорит Джош. — Наклонись.
Он прилагает палец на краю моего соуса, аккуратно рисует вторую половинку твёрдой рукой художника и затем исправляет мою часть. Я смотрю на отражение в окне ресторана и разглядываю себя с большими вьющимися усами. Ребята смеются и хлопают, а Ава делает фотку.
Мужчины в изящно повязанных шарфиках за соседним столиком смотрят на нас с отвращением, и я делаю вид, что кручу кончики моих нутелловских усов. Ребята хвалят меня, и наконец — наконец! — Мурмаер дарит мне самую крошечную из малюсеньких улыбок.
Замечательное зрелище.
Я вытираю шоколад с лица и улыбаюсь в ответ. Он качает головой. Остальные начинают обсуждать странные виды растительности на лице — у Нессы есть дядя, который когда-то сбрил все волосы кроме тех, что росли по краю лица — и Мурмаер наклоняется поговорить со мной. Его лицо близко к моему, глаза пусты. Голос скрипит.
— О том вечере...
— Забудь об этом, ничего страшного, — говорю я. — Я всё очистила.
— Что очистила?
Упс.
— Ничего.
— Я что-то сломал? — Он выглядит смущённым.
— Нет! Ты ничего не сломал. Ты просто, как бы, знаешь... — Я имитирую звук.
Мурмаер качает головой и стонет.
— Прости, Лив. Я знаю, в какой чистоте ты содержишь свою комнату.
Я смущённо отвожу взгляд.
— Всё нормально. Правда.
— Я хотя бы дополз до раковины? Или душа?
— Она была на полу. И моих ногах. Совсем немного! — добавляю я, видя испуганное выражение на его лице.
— Меня вырвало на твои ноги?
— Всё нормально! Я сделала бы тоже самое, если бы оказалась в твоей ситуации. — Слова вырываются, прежде чем я успеваю прикусить язык. Я так старалась не упоминать об этом. На его лице отражается боль, но он переходит к другой теме с той же мукой.
— Я... — Мурмаер смотрит на остальных, проверяя, что они всё ещё отвлечены разговором о волосах на лице. Они отвлечены. Он подвигает стул ещё ближе и понижает голос: — Я говорил тебе что-нибудь особенное? Тем вечером?
М-м-м.
— Странное?
— Просто... Я едва помню, что находился в твоей комнате. Но могу поклясться, что мы говорили о... чём-то.
Моё сердце бьётся учащенней, дышать тяжело. Он помнит. Вроде как. Что это означает? Что я должна сказать? Как бы меня ни волновал ответ, я не готова к этому разговору. Мне нужно больше времени.
— О чём?
Ему неуютно.
— Я говорил что-нибудь странное о... нашей дружбе?
Вот оно.
— Или моей девушке?
Вот оно. Я окидываю его долгим взглядом. Тёмные круги под глазами. Немытые волосы. Понурые плечи. Он так несчастлив, так не похож на себя. Я не преумножу его страдания, как бы ужасно мне не хотелось знать правду. Я не могу спросить. Даже если я ему нравлюсь, он не в состоянии начать новые отношения. Или согласиться на разрыв со старыми. А если я ему не нравлюсь, то, вероятно, я потеряю его дружбу. Всё так странно.
Прямо сейчас Мурмаер нуждается в дружбе.
Я сохраняю лицо безучастным, но искренним.
— Нет. Мы говорили о твоей маме. И всё.
Это правильный ответ. У Мурмаера словно камень с души упал.