Глава 8.
— Надеюсь, ты не забываешь носить берет, — приветствует меня Алекс.
Я уже смеюсь. Он позвонил! Алекс позвонил!
— Ещё нет. — Я мерею шагами свою комнатушку. — Если хочешь, я и тебе привезу. Вышьешь инициалы и будешь носить вместо бейджа.
— Введу берет в моду, — с усмешкой в голосе произносит он.
— Берет никто не может ввести в моду. Даже ты.
Мурмаер всё ещё лежит на моей кровати. Он подпер голову рукой, чтобы наблюдать за мной. Я улыбаюсь и указываю на картинку в ноутбуке. «Алекс» беззвучно произношу я.
Мурмаер качает головой.
«Бакенбарды»
Ах, он беззвучно шепчет мне в ответ.
— Вчера приходила твоя сестра. — Алекс всегда говорит о Бекки как о моей сестре. Мы одного роста и стройного телосложения, и волосы у нас длинные, прямые как палки, только Бекки блондинка, а я русая. И так как мы всегда вместе, то одинаково говорим. Хотя Бекки использует слова подлиннее. И ее ладони огрубели от игры на барабанах. И у меня щелочка между зубами, а у нее скобы. Другими словами, она похожа на меня, но симпатичнее, умнее и талантливее.
— Я не знал, что она барабанщица, — удивляется Алекс. — А она хороша?
— Лучшая в своем деле.
— Ты так говоришь, потому что она твоя подруга, или она действительно ничего?
— Она лучшая, — повторяю я и краем глаза отмечаю, что Мурмаер разглядывает часы на комоде.
— Мой барабанщик оставил судно. Думаешь, она заинтересуется?
Прошлым летом Алекс создал панк-группу «Ужасы по дешевке». С тех пор коллектив пережил большую текучку и ссоры из-за песен, вот только настоящих выступлений не перепадало. А плохо. Уверена, Алекс хорош с гитарой в руках.
— Честно, — отвечаю я. — Думаю, она согласится. Придурочный учитель по музыке не назначил её лидером секции, и ей нужно выпустить накопившейся пар. — Я диктую номер. Алекс повторяет его, а Мурмаер указывает на воображаемые наручные часы. Сейчас только девять, так что я не понимаю, чего он так спешит. Даже я знаю, что в такое время вечер в Париже только начинается.
Он громко откашливается.
— Эй, прости. Мне нужно идти, — говорю я.
— Ты не одна?
— М-м-м, да. С другом. Мы сегодня вместе гуляем.
Ту-дум.
— С другом?
— Он просто друг. — Я поворачиваюсь спиной к Мурмаеру. — У него есть девушка.
Я зажмуриваюсь. Надо ли было это говорить?
— Значит, ты не забыла о нас? Я имею в виду... — Он осекается. — Нас, здесь, в Атланте? Ты не променяла нас на какого-то француза и вернешься?
Мое сердце поет от радости.
— Конечно, нет. Я вернусь на Рождество.
— Хорошо. Хорошо, Оливия Ли . Так или иначе, меня ждет работа. Кажется, Геркулес злится, что я не закрыл дверь. Чао.
— Вообще то, — говорю я. — Оревуар.
— Неважно. — Он смеется, и мы вешаем трубку.
Мурмаер встает с кровати.
— Ревнивый бойфренд?
— Я же говорила. Он мне не бойфренд.
— Но он тебе нравится.
Я краснею.
— Признаю... да.
Лицо Мурмаера непроницаемо. Возможно, он раздражен. Он кивает на дверь.
— Ты все ещё хочешь выйти?
— Что? — Я смущена. — Да, конечно. Только я сначала переоденусь. — И я выпроваживаю Мурмаера из комнаты.
Пять минут спустя мы идем на север. Я надела любимую рубашку, милую поношенку, подчеркивающую тело в нужных местах, джинсы и черные парусиновые кроссовки. Я знаю, что кроссовки это не очень-то по-французски — надо было выбрать остроносые ботинки или высоченные каблуки — но, по крайней мере, они не белые. А о белых кроссовках говорят правду. Их носят только американские туристы; эти большие уродливые бутсы созданы для того, чтобы косить траву или красить дом.
Ночь чудесна. Париж переливается желто-зелено-оранжевыми огнями. Теплый воздух разносит веселую болтовню прохожих и звон бокалов в ресторанах. Мурмаер оживляет прогулку и описывает самые ужасные аспекты биографии Распутина, которую он закончил сегодня днем.
— И вот на обеде другие русские дают ему дозу цианида, которая способна уложить пять взрослых мужчин, и что? Ничего не происходит, поэтому запасной план — ему стреляют в спину с револьвера. Но он все равно жив. Фактически, у Распутина хватает сил, чтобы попытаться задушить убийцу, и в него стреляют еще три раза. И ему все еще хватает сил встать! Поэтому его бьют до кровавого месива, заворачивают в простыню и бросают в ледяную реку. Но ты только послушай...
Его глаза сияют. Такой же взгляд я вижу, когда мама рассказывает о черепахах, а Бекки — о тарелках.
— Во время вскрытия обнаружили, что фактической причиной смерти стала гипотермия. Его убила река! Не яд, пули или кулаки, а мать-природа. Так еще и руки его были заморожены в вертикальном положении, а значит, он пытался выбраться из-подо льда.
— Что? Нет...
Перед табличкой магазина с выгравированными золотыми буквами фотографируются немецкие туристы. Мы быстро пробегаем мимо, чтобы не испортить кадр.
— Но это еще не всё, — продолжает Мурмаер. — Когда его тело кремировали, он сел. Нет, правда! Видимо, товарищ, который готовил тело, забыл разрезать сухожилия, и они сжались, когда труп загорелся...
Я одобрительно киваю.
— Гадость, но круто. Продолжай.
— ...тело и ноги согнулись, но все же. — Мурмаер торжествующе улыбается. — Все сошли с ума, когда это увидели.
— И кто утверждает, что история скучная? — Я улыбаюсь в ответ, и всё прекрасно. Почти. Поскольку в этот момент, мы пересекаем порог США, и теперь я дальше от школы, чем когда-либо. Моя улыбка дрожит, и я возвращаюсь к своему естественному состоянию, нервозному и странному.
— Знаешь что, спасибо. Остальные всегда перебивают меня прежде... — Он замечает изменение в моем поведении и останавливается. — С тобой всё хорошо?
— Нормально.
— Да? Тебя когда-нибудь говорили, что ты ужасная лгунья? Ужасная. Худшая из всех.
— Просто... — я колеблюсь из-за смущения.
— Да-а-а-а?
— Париж такой... чужой. — Я борюсь за правильное слово. — Пугающий.
— Неа, — тут же отмахивается Мурмаер.
— Тебе легко говорить. — Мы обходим величественного джентльмена, который наклонился взять на руки свою собачку, бассет-хаунда с отвисшим животом. Дедушка предупредил меня, что на тротуарах Парижа полно собачьих мин, но до сих пор они мне не попадались.
— Ты знаком с Парижем всю жизнь, — продолжаю я. — Свободно говоришь на французском, одеваешься как европеец...
— Что, прости?
— Ну, ты знаешь. Хорошая одежда, хорошая обувь.
Он поднимает левую ногу, обутую во что-то потертое и громоздкое.
— Типо этого?
— Ну, нет. Но ты не ходишь в кроссовках. А я белая ворона. Не говорю на французском языке, боюсь метро и должна, вероятно, ходить на каблуках, но я ненавижу каблуки...
— Я рад, что ты не ходишь на каблуках, — прерывает меня Мурмаер. — Тогда ты была выше меня.
— У нас и так почти одинаковый рост.
— Едва.
— Пожалуйста. У нас три дюйма разницы. И ты в ботинках.
Он толкает меня плечом, и я выдавливаю из себя улыбку.
— Расслабься, — говорит он. — Ты со мной. Я фактически француз.
— Ты англичан.
Он усмехается.
— Я американец.
— Американец с английским акцентом. Двойной повод для французской ненависти?
Мурмаер закатывает глаза.
— Прекрати слушать стереотипы и начни формировать свои собственные мнения.
— Я не стереотипирую.
— Правда? Тогда, пожалуйста, просвети меня. — Он указывает на ноги девочки, идущей перед нами. Она треплется на французском по сотовому. — Что это на ней?
— Кроссовки, — бормочу я.
— Как интересно. А те джентльмены на той стороне тротуара. Может объяснишь, что это у левого? Что за специфические изобретения привязаны к его ногам?
Естественно, кроссовки.
— Но, эй! Видишь того парня? — Я киваю на мужчину в джинсовых шортах и футболке с надписью «Будвайзер». — Только мне очевидно?
Мурмаер искоса смотрит на незнакомца.
— Очевидно, что? Облысение? Избыточный вес? Отсутствие вкуса?
— Он американец.
Мурмаер Клер мелодраматически вздыхает.
— Честно, Лив. Ты должна это перебороть.
— Я просто не хочу никого оскорблять. Я слышала, французы очень обидчивые.
— Сейчас ты никого не оскорбляешь, кроме меня.
— Что насчет неё? — Я указываю на женщину средних лет в шортах хаки, с фотоаппаратом на поясе и в трикотажном топе со звездами и полосами. Она отчаянно спорит с мужчиной в панаме. Вероятно, муж.
— Абсолютно оскорбительно.
— Разве я не настолько же бросаюсь в глаза?
— Учитывая, что на ней американский флаг, я рискну ответить нет. — Он кусает большой ноготь. — Послушай. Кажется, я знаю, как решить твою проблему, но ты должна подождать. Просто обещай, что больше не будешь просить меня сравнить тебя с пятидесятилетними женщинами, и я обо всем позабочусь.
— Как? С чем? С французским паспортом?
Он фыркает.
— Я не говорил, что сделаю тебя француженкой. — Я открываю рот, чтобы заспорить, но он не дает мне вставит и слова. – По рукам?
— По рукам, — отвечаю я, чувствуя неловкость. Не люблю сюрпризы. — Но сюрпризу лучше быть хорошим.
— О, он хороший. — И Мурмаер делает такой самодовольный вид, что так и тянет сказать колкость, но тут я понимаю, что больше не вижу нашу школу.
Не могу поверить. Он полностью отвлек меня.
Целую минуту я жду проявления болезных симптомов, но вместо них ноги готовы пуститься в пляс, а в животе трепещут бабочки. Я наконец-то рада, что вышла!
— Так куда мы идем? — Я не могу сдержать энтузиазма. – К Сене? Я знаю, она где-то рядом. Будем сидеть на берегу реки?
— Не скажу. Продолжай идти.
Я молчу. Да что со мной? Второй раз за минуту я позволяю ему держать себя в неизвестности.
— Только сначала взгляни на это. — Он хватает мою руку и тянет через улицу. Сердитый скутер клаксует нам вслед, и я смеюсь.
— Постой, что... — И тут у меня перехватывает дыхание.
Мы стоим перед собором. Нет, соборищем! Четыре толстых колонны удерживают готический фасад с внушительными статуями, окнами-розетками и причудливой резьбой. Тоненькая колокольня простирается вверх, в чернильную черноту ночного неба.
— Что это? — шепчу я. — Это известное здание? Я должна его знать?
— Это моя церковь.
— Ты ходишь сюда? — Я удивлена. Мурмаер не кажется религиозным.
— Нет — Он улыбается.
— Я всегда считал его немножко своим. Мама приводила меня сюда, когда я был маленьким. Мы брали корзинку для пикника и ели прямо на ступенях. Иногда она брала альбом и рисовала голубей и такси.
— Твоя мать — художница?
— Нет, живописец. Ее работа висит в нью-йоркском Музее современного искусства.
Он кажется горд, и я вспоминаю слова Авани — восхищается Джошем, потому что тот очень хорошо рисует. И отец Мурмаера владеет двумя картинными галереями. И Мурмаер взял рисование в этом семестре. Я интересуюсь, художник ли он.
Он пожимает плечами.
— Не совсем. Я мечтал бы им быть. Мама не передала мне талант, только художественнее чутье. Джош намного лучше. Даже Несса.
— Ты с нею в хороших отношениях? С твоей матерью?
— Я люблю мамулю, — произносит он с легкостью, без следа подросткового смущения.
Мы стоим перед двойными дверями собора и задираем головы всё выше, выше и выше. Я представляю собственную маму, как по вечерам она заносит данные о каймановых черепахах в наш домашний компьютер. Только сейчас в Атланте не ночь. Возможно, она в бакалеи. Направляется на реку Чаттахучи. Смотрит «Империя наносит ответный удар» вместе с Джоном. Я понятия не имею, что она делает, и это меня беспокоит.
Наконец Мурмаер нарушает тишину.
— Идем. Ты еще столько не видела.
Чем дальше мы идем, тем многолюднее становится Париж. Мурмаер рассказывает о своей маме, как она готовит блины с шоколадом на обед и кастрюлю пасты с тунцом на завтрак. Как она выкрасила все комнаты квартиры в разные цвета радуги. Как собирает весь почтовый мусор, где неправильно написано её имя. Он ничего не говорит об отце.
Мы проходим мимо еще одного огромного здания, напоминающего руины средневекового замка.
— Боже, здесь всюду история, — восхищаюсь я. — Что это за место? Мы можем войти?
— Это музей, и конечно. Но не сегодня. Думаю, он закрыт.
— О. Да, конечно. — Я пытаюсь не показать разочарования.
Мурмаер удивлен.
— Ты прожила здесь только неделю. У нас всё время в мире, чтобы посетить твой музей.
У нас. По какой-то причине у меня все сжимается внутри. Мурмаер и я. Я и Мурмаер.
Скоро мы входим в район, где туристов больше, чем в нашем. Везде шумные рестораны, магазины и отели. Уличные продавцы кричат на английском: «Кускус! Вам нравится кускус?», а дороги столь узки, что автомобили не могут по ним проехать. Мы выходим на середину улицы и протискиваемся через толпу. Словно на карнавале.
— Где мы? — Как бы мне хотелось, не задавать столько вопросов.
— Между рю Сен-Мишель и рю Сен-Жак.
Я бросаю на него взгляд.
— Рю означает «улицу». И мы все еще в Латинском квартале.
— Все еще? Но мы шли...
— Десять? Пятнадцать минут? — дразнит Мурмаер.
Хм-м-м. Очевидно, лондонцы или парижане, или к кому бы он себя не причислял, не привыкли чувствовать триумф владельца автомобиля. Я скучаю по своей малютке, хоть у неё и двигатель барахлит. И кондиционера нет. И радио сломано. Я делюсь впечатлениями с Мурмаером, и он улыбается.
— Ты всё равно не смогла бы на ней ездить. Во Франции права выдают только с восемнадцати лет.
— Ты смог бы меня покатать, — парирую я.
— Нет, не смог.
— Ты же говорил мне про день рождения! Так и знала, что ты соврал, никто...
— Я другое имел в виду. — Смеется Мурмаер. — Я не умею водить.
— Ты серьезно? – Рот так и расплывается в злодейской усмешке. — Хочешь сказать, что я умею то, чего не умеешь ты?
Мурмаер усмехается в ответ.
— Шокирующая информация, не правда ли? Но у меня никогда не было повода. Общественный транспорт в Париже, в Шарлотте и Лондоне идеально достаточен.
— Идеально достаточен?..
— Проехали. — Он снова смеется. — Эй, ты знаешь, почему квартал называют Латинским?
Я поднимаю бровь.
— Несколько столетий назад студенты Сарбонны — он вот там. — Он указывает в нужном направлении. — Это один из самых старинных университетов в мире. Так или иначе, студентов учились и говорили друг с другом на латыни. Так название и прилипло.
Момент ожидания.
— И всё? Конец истории?
— Да. Боже, ты права. Вот брюки.
Я обхожу еще одного агрессивного продавца кускуса.
— Брюки?
— Мусор. Дерьмо. Фигня.
Брюки. О, небеса, как мило.
Мы поворачиваем за угол и — вот она! — Сена. Огни города колышутся в ряби воды. Я делаю глубокий вдох. Великолепно. Парочки прогуливаются вдоль набережной, продавцы книг раскладывают грязные картонные коробки с книгами в мягкой обложке и старыми журналами. Мужчина с рыжей бородой играет на гитаре и поет печальную балладу. Мы слушаем его с минуту, и Мурмаер бросает несколько евро в чехол для гитары.
И затем, мы снова обращаем наше внимание к реке, и я вижу его.
Нотр-Дам.
Конечно, я знаю его по фотографии. Здание похоже на большое судно, плывущее вниз по реке. Массивное. Чудовищное. Впечатляющее. Подсветка собора почему-то напоминает мне о «Дисней Уорлд», но этот собор намного волшебнее, чем что-либо выдуманное Уолтом. Зеленые островки виноградных лоз уходят вниз по стенам прямо в воду, завершая сказку.
Я медленно выдыхаю:
— Красота.
Мурмаер наблюдает за мной.
— В жизни не видела ничего подобного.
Я не знаю, что больше сказать.
Мы должны пересечь мост, чтобы добраться до него. Никогда не обращала внимания, что Нотр-Дам стоит на острове. Мурмаер говорит мне, что мы идем к Лиль де ля Сите, Острову Сите́, и это самый старинный район во всем Париже. Внизу мерцает глубокая и зеленая Сена, под мостом скользит длинный, переливающийся разноцветными огнями корабль. Я выглядываю за край.
— Посмотри! Тот парень в хлам пьян. Он сейчас упадет за бо... — я оглядываюсь и вижу, что Мурмаер ковыляет по дороге на расстоянии несколько футов от края моста.
Я прихожу в секундное замешательство. Затем до меня доходит.
— Что? Ты же не боишься высоты?
Мурмаер смотрит вперед, не сводя глаз с освещенного силуэта Нотр-Дам.
— Я просто не могу понять, зачем становится на выступ, когда рядом полным-полно пространства.
— О, так дело в пространстве?
— Забудь об этом, или я устрою опрос о Распутине. Или спряжении французского глагола.
Я перевешиваюсь через перила и делаю вид, что падаю. Мурмаер бледнеет.
— Нет! Не надо! — Он вытягивает руки, как будто хочет спасти меня, а затем сжимает живот, словно его сейчас вырвет.
— Прости! — Я спрыгиваю с выступа. — Прости, я не понимала, что тебе настолько плохо.
Он машет рукой, чтобы я замолчала. Другая рука все еще цепляется за взбунтовавшийся живот.
— Прости, — повторяю я через минуту.
— Проехали. – Мурмаер кажется раздраженным, как будто это я нас торможу. Он указывает на Нотр-Дам. — Я привел тебя сюда не из-за него.
Что может быть лучше Нотр-Дам?
— Мы не идем внутрь?
— Закрыто. Целая куча времени, чтобы увидеть все позже, забыла? — Он приводит меня во внутренний двор, и я пользуюсь моментом, чтобы восхититься задним фасадом. Каллипига. Есть что-то лучше, чем Нотр-Дам.
— Здесь, — говорит он.
У нас прекрасный вид на вход — сотни и сотни крошечных фигур, вырезанных на трех колоссальных сводчатых проходах. Статуи похожи на каменные куклы, у каждой отдельное место и уникальный образ.
— Они невероятны, — шепчу я.
— Не там. Здесь. — Он указывает на мои ноги.
Я смотрю вниз и с удивлением обнаруживаю, что стою в середине маленького каменного круга. В центре, непосредственно между моими ногами, красуется медно-красно-бронзовый восьмиугольник со звездой. На камне выгравирована надпись: POINT ZÉRO DES ROUTES DE FRANCE.
— Мадмуазель Олифант. Эта надпись переводится как «Нулевая точка французских дорог». Иными словами, от этой точки отсчитывается протяженность всех дорог Франции. — Мурмаер прочищает горло. — Это начало всего.
Я оборачиваюсь. Он улыбается.
— Добро пожаловать в Париж, Оливия. Я рад, что ты приехала.