Глава 4
Колонна с обладателями фамилий Ж до П продвигается очень медленно. Стоящий пред мной парень о чем-то яростно спорит с консультантом. Я смотрю на колонну А-Е и вижу, что Авани (Грегг) и Несса (Барретт) уже получили личное расписание учебных занятий и обменялись листками.
— Но я просил информатику, а не драматическое искусство.
Приземистый и коренастый консультант была самим воплощением терпения.
— Я знаю, но информатика никак не вписывалась в ваш график, и мы произвели замену. Возможно, вы сможете взять данный предмет в следующем...
— Но на замене у меня стояло программирование.
Чего?! Разговор сразу же привлекает мое внимание. Они могут так сделать?! Поставить предмет, о котором мы не просили? Я умру – УМРУ – если мне снова придется вернуться в спортзал.
— Вообще-то, Брайс. — Консультант проверяет бумаги. — Вы забыли заполнить дополнительную анкету, поэтому нам пришлось выбирать предмет за вас. Но думаю, вы найдете...
Разъяренный парень выхватывает расписание и уходит. Черт! Кажется, эта женщина ни в чем не виновата. Я выхожу вперед и называю свое имя самым любезным тоном, чтобы исправить впечатление от предыдущего придурка. Консультант так мило улыбается в ответ, что у нее выступают ямочки на щеках.
— Я помню тебя, милая. Желаю приятного дня. — И вручает мне желтую половинку листа.
Я не дышу, пока просматриваю его до конца. Фух! Никаких сюрпризов. Углубленный английский, математика, основы французского, физика, история Европы и какой-то предмет с сомнительным названием "Ля Ви".
При приеме консультант описал "Жизнь" как предмет только для выпускников, схожий с самостоятельными занятиями, но иногда с участием приглашенных ораторов. Они прочтут нам лекции о том, как держать чековые книжки, арендовать жилье и готовить пироги с заварным кремом. Как-то так. Я уговорила маму разрешить его взять. Одна из самых классных особенностей в этой школе состоит в том, что математика, естественные науки и история необязательны для выпускников. К сожалению, мама - пурист и не разрешит мне окончить школу без этих трех предметов.
— С уроками керамики в приличный колледж не поступишь, - предупредила она, не одобряя мои наклонности в выборе предметов.
Спасибо, мам. Отправила меня повышать культурный уровень в город, прославившийся своим искусством, и заперла на занятиях по математике. Я подхожу к Авани и Нессе, ощущая себя третьим лишним, но молюсь, чтобы у нас оказались хоть какие-то общие предметы. Мне везет.
— Три со мной и четыре с Несс!- улыбается Авани, возвращая расписание. Ее пластмассовые колечки цвета радуги ударяются друг о друга.
Несс. Какое неудачное прозвище. Они сплетничают о неизвестных мне людях, и мой разум уносится на другую сторону внутреннего дворика, где в другой очереди стоят Джош и Мурмаер. Интересно, есть ли у меня хоть какие-то занятия с ним.
Простите, с ними. Занятия с ними.
Дождь прекратился, и Джош взметает брызги луж в направлении Мурмаера. Мурмаер смеется и говорит что-то в ответ, и они оба заливаются смехом. Внезапно я отмечаю, что Мурмаер немного ниже Джоша. Странно, что я ранее этого не замечала, но он не комплексует. Большинство стесняются или огрызаются по этому поводу, или то и другое одновременно, но Мурмаер уверен, дружелюбен и...
— Ё-мае, на кого ты уставилась?
— Что? — Я отдергиваю голову, но оказывается, Несса сказала это не мне. Она кивает Авани, которой так же неловко, как и мне.
— Ты в Мурмаере дырки прожжешь. Нельзя же так.
— Заткнись. — Но Авани улыбается мне и пожимает плечами.
Слава богу. Вопрос исчерпан. Как будто мне нужны еще причины закатывать губу. Чудо-парень официально недоступен.
— Ничего ему не рассказывай, — просит она. — Пожалуйста.
— Конечно, — обещаю я.
— Поскольку мы, само собой, просто друзья.
— Само собой.
Мы слоняемся по школе, пока не наступает время для приветственной речи. У директрисы длинная шея, изящная головка и осанка балерины, а белоснежные волосы стянуты в аккуратный узел, который придает даме утонченности, а не лишних лет. Истинная парижанка, хотя я знаю из своего извещения о принятии, что она из Чикаго. Ее взгляд скользит по нас, ее сотни выбранных учеников.
— Поздравляю с еще одним захватывающим учебным годом в американской парижской школе. Я рада видеть столько знакомых лиц и еще счастливее заметить новые.
Очевидно, даже Франция не может улучшить школьные речи.
— Студентов, которые учились в прошлом году, я прошу оказать теплый прием новичкам.
Жидкие вежливые аплодисменты. Я оглядываюсь и замечаю взгляд Мурмаера. Он хлопает и поднимает руки в мою сторону. Я краснею и резко отворачиваюсь.
Директор продолжает говорить. Соберись, Лив. Сконцентрируйся. Но я чувствую его опаляющий взгляд. На коже выступает пот. Меня точно подрубили. Почему он на меня смотрит? Он все еще смотрит? Думаю, да. Почему, почему, почему? Интересно, а смотрит он на меня с дружелюбием, враждебностью или безразличием?
Но когда я наконец оборачиваюсь, взгляд Мурмаера уже направлен в другую сторону.
Речь закончена, и Несса уходит к парням. Авани ведет меня на английский. Профессор еще не пришла, и мы выбираем места на галерке. Классная комната меньше, чем я привыкла, а темные, светящиеся от чистоты высокие окна напоминают двери. Но доска, вмонтированная в стену точилка для карандашей и парты точно такие же, как в Америке. Я концентрируюсь на знакомых вещах, чтобы ослабить напряжение.
— Тебе понравится профессор Коул, — говорит Авани. — Она веселая и всегда советует превосходные книги.
— Мой папа – романист, — выбалтываю я, не подумав, и тут же жалею об этом.
— Правда? Кто?
— Джеймс Эшли. Это его псевдоним. Наверное, Олифант звучит слишком приземлённо.
— Кто?
Фактор оскорбления умножается.
— «Решение»? «Вход»? По ним еще сняли кино. Ладно, забудь, у них всех такие неопределенные названия...
Она с волнением наклоняется вперед.
— Нет, моя мама обожает «Вход»!
Я морщу нос.
— Эй, они совсем не отстойные. Я как-то посмотрела этот фильм с мамой и разревелась, когда та девочка умерла от лейкемии.
— Кто умер от лейкемии? — Несса шлепает рюкзак рядом со мной. За ней приходит Мурмаер и занимает место перед Авани.
— Папа Лив написал «Вход», — объявляет Авани.
Я кашляю.
— Не то, чтобы этим я горжусь.
— Извини, а что за «Вход»? — интересуется Несса.
— Ну, по фильму мальчик помогает маленькой девочке в лифте нажать на нужную кнопку, а затем вырастает и влюбляется в нее, — рассказывает Авани, пока Мурмаер откидывается назад на стуле и изучает ее расписание. — Но в день после помолвки, она узнает о страшном диагнозе.
— К алтарю отец привозит дочь уже в инвалидном кресле, — продолжаю я. — А затем она умирает в медовый месяц.
— Тьфу ты, — одновременно откликаются Несса и Мурмаер.
Неловкая ситуация.
— Где Джош? — спрашиваю я.
— Он же на класс младше, — отвечает Несса, как будто я уже должна была это знать. — Мы бросили его на введение в математический анализ.
— О. — Наша беседа зашла в тупик. Прекрасно.
— Три общих предмета, Ава. Дай свой. – Мурмаер снова откидывается назад и крадет мою половинку. — O-o-o, основы французского.
— Как я и говорила.
— Все не так плохо. — Он возвращает расписание и улыбается. — Ты будешь читать меню без меня, пока не заучишь.
Хм, возможно я не хочу учить французский язык.
Блин! Мальчики превращают девочек в таких идиоток.
— Бонжур а тю. – В класс входит женщина в ярко бирюзовом платье и ставит кофейную чашку на трибуну. Она довольно молода, и у нее самые светлые волосы, которые я когда-либо видела у учителя.
— Для... — Ее глаза осматривают комнату и останавливаются на мне.
Что? Что я сделала?
— Для нашей единственной новенькой – же м'аппель профессор Коул.
Она делает глубокий реверанс, и класс смеется. Все оборачиваются в мою сторону.
— Здравствуйте, — пищу я.
Подозрения подтверждены. Из двадцати пяти человек – всего выпускного класса – я единственная новенькая. Это означает, что у моих одноклассников есть еще одно преимущество: они знают учителей. Школа такая маленькая, что каждый предмет преподается одним профессором во всех четырех классах.
Интересно, какого студента выбросили, чтобы освободить мне место? Вероятно, кого-то более крутого. Кого-нибудь с дредами, татуировками кинозвезд и связями в музыкальной индустрии.
— Я вижу, персонал снова проигнорировал мою просьбу, — говорит профессор Коул. — Всем встать. Вы знаете порядок.
Я не знаю, но выдвигаю стол, когда все остальные начинают делать то же самое. Мы ставим их в большой круг. Странно видеть всех моих одноклассников одновременно. Я пользуюсь возможностью разглядеть их. Не думаю, что я выделяюсь, но их джинсы, обувь и рюкзаки дороже моих. Они выглядят более чистыми, более сверкающими.
Ничего удивительного. Моя мама – учительница биологии в средней школе, так что у нас немного денег на лишние расходы. Папа платит за ипотеку и помогает со счетами, но этого не хватает, а мама слишком горда, чтобы просить больше. Она говорит, что он в любом случае отвертится от ее просьбы и пойдет купить себе новый эллиптический тренажер.
Может быть, в этом есть своя доля правды.
Остаток утра проходит как в тумане. Мне нравится профессор Коул, и мой учитель математики, профессор Бабино, тоже весьма мил. Он парижанин, и выгибает брови и брызжет слюной при разговоре. Честно говоря, не думаю, что это национальная черта. Думаю, это простая шепелявость. С акцентом нелегко говорить.
После математики у меня стоят основы французского. Профессор Гиллет тоже парижанка. Символично. В этой школе иностранный всегда преподают носители языка. Мои учителя испанского вечно закатывали глаза и восклицали «¡Ае, диос мио!» всякий раз как я поднимала руку. Они были расстроены, когда я не могла разобраться в понятие, которое казалось для них очевидным.
Я прекратила поднимать руку.
Как и предсказано, в классе группа девятиклассников. И я. О, и один одиннадцатиклассник – тот парень, который утром ругался с консультантом. Он восторженно представляется как Брайс, и я его прекрасно понимаю: он просто рад, что оказался здесь не единственным старшеклассником.
Возможно, в конце концов, Брайс не такой уж плохой.
В полдень я следую за толпой в кафетерий. Обхожу основную очередь и иду прямо к стеллажу с хлебом и фруктами, которые можно взять самим, хотя от пасты исходит изумительный аромат. Я такая трусиха. Предпочту морить себя голодом, лишь бы не говорить на французском.
«Ви, ви!» — сказала бы я, тыкая наугад. Тогда повар Длинноус преподнес бы какую-нибудь мерзость, и, сгорая от стыда, мне бы пришлось купить блюдо. «Конечно я хотела заказать жареного голубя! М-м-м! Такой домашний вкус».
Авани и ее друзья заняли прежний столик. Я делаю глубокой вдох и присоединяюсь к ним. К моему облегчению, никто не выглядит удивленным. Авани спрашивает Мурмаера, видел ли он уже свою подружку. Он откидывается на спинку стула.
— Нет, но мы встречаемся сегодня вечером.
— А летом? А занятия у нее уже начались? Какие предметы Кэт возьмет в этом семестре?
Авани продолжает сыпать вопросами об Кэтрин, Мурмаер дает односложные ответы. Джош и Несса целуются — я даже вижу их языки! — поэтому я отворачиваюсь к своему хлебу и винограду. Ну, прям библейский ужин.
Виноград меньше, чем я привыкла, а кожица немного потрескавшаяся. Эта грязь? Я опускаю салфетку в воду и прикасаюсь к крошечным фиолетовым ягодам. Становится лучше, но виноград все равно на вид какой-то неприглядный. Хм. Мурмаер и Авани прекращают разговор. Я поднимаю голову и замечаю, что они оба потрясенно уставились на меня.
— Что?
— Ничего, — откликается Мурмаер. — Продолжай мыть.
— Он грязный.
— А ты его пробовала? — интересуется Мередит.
— Нет, пятна не оттираются.
Я показываю им гроздь. Мурмаер отщипывает ягоду и сует в рот. Жует и сглатывает. Я загипнотизирована его губами и горлом.
Я колеблюсь. Что важнее: чистая еда или его мнение?
Он берет еще одну ягоду и улыбается.
— Открой рот.
Я подчиняюсь.
Ягода задевает нижнюю губу. Сок разливается по рту, и я так поражена вкусом, что чуть не выплевываю. Он настолько выраженный, что больше напоминает леденец, чем фрукт. Преуменьшение признать, что я никогда прежде не пробовала ничего подобного. Авани и Мурмаер смеются.
— Ты еще вино не пробовала, — говорит она.
Мурмаер наматывает на вилку пасту.
— Так как прошел французский?
Я вздрагиваю от столь резкой смены темы.
— Профессор Гиллет страшная. Вся в морщинах.
Я отрываю кусок багета. Корочка такая хрустящая, и мякоть нежная и приятная. О боже. Я пихаю еще ломоть в рот.
Авани уходит в раздумья.
— Поначалу она кажется страшной, но она хорошая, стоит только узнать.
— Ава — ее звездная ученица, — добавляет Мурмаер.
Несса отрывается от Джоша, которому уже поплохело от недостатка воздуха.
— Она взяла углубленный французский и испанский, — замечает она.
— Может, станешь моим репетитором, - предлагаю я Авани. — У меня затык с языками. Школа закрыла глаза на мои оценки по испанскому лишь потому, что директриса читает тупые романы моего отца.
— Откуда ты знаешь? — интересуется Авани.
Я закатываю глаза.
— Она несколько раз упоминала его в телефонном интервью.
Она продолжает бомбить меня вопросами о кастинге для «Маяка». Как будто папа мне что-то говорил. Или я интересовалась. Она не понимает, что мои кинематографические вкусы немного более утонченные.
— Я хотела бы выучить итальянский, — признается Авани. — Но здесь его не преподают. Хочу поступить в римский институт в следующем году. Или лондонский. А там уж пойду на курсы.
— Разве Рим лучшее место для изучения итальянского? — спрашиваю я.
— Да, конечно. — Она украдкой глядит на Мурмаера. — Но мне всегда нравился Лондон.
Бедная Авани. Как же все запущено.
— А ты чем хочешь заняться? - спрашиваю я, обращаясь к Мурмаеру. — Куда будешь поступать?
Он пожимает плечами. Медленно и выразительно, на удивление так по-французски. Также прошлым вечером в ресторане пожал плечами официант, когда я спросила, подают ли они пиццу.
— Не знаю. Тут много факторов, хотя я хотел бы изучить историю. — Он наклоняется вперед, как будто собирается поведать греховный секрет. — Я всегда хотел стать одним из тех ребят, у которых берут интервью в специальных выпусках Би-би-си или ГСТ. Ну, такие с сумасшедшими бровями и замшевыми накладками на локтях.
Точно так же, как я! Почти.
— Я хочу мелькать на канале классического кино, обсуждать Хичкока и Капру с Робертом Осборном. Он ведущий большинства программ. Я понимаю, что он старый пень, но он чертовски крут. Он знает все о кино.
— Правда?
Кажется, я его по-настоящему заинтересовала.
— Мыслями Мурмаер всегда со своими историческими книгами толщиной в энциклопедический словарь, — прерывает нас Авани. — Его тяжело вытащить из комнаты.
— Поэтому Кэт всегда там, — сухо отмечает Несса.
— Кто бы говорил. — Он указывает на Джоша. – Забыла об... Анри?
— Анри! — восклицает Авани и заливается с Мурмаером смехом.
— Один чертов день, а вы никогда не дадите мне о нем забыть. — Несса косится на Джоша, который в этот момент пытает вилкой бедную пасту.
— Кто такой Анри? — Я спотыкаюсь о произношение. Ан-ри.
— Гид-экскурсовод. Мы познакомились с ним, когда в десятом классе ездили в Версаль, — объясняет Мурмаер. — Тощий низенький мерзавец, но Несса бросила нас в Зеркальной галереи и кинулась к нему...
— Не было такого!
Авани качает головой.
— Они лапали друг друга, ну в общем, весь день. На глазах честного народа.
— Вся школа два часа ждала в автобусе, потому что она забыла, во сколько мы уезжаем, - подытоживает Мурмаер.
— НЕ два часа...
Авани продолжает:
— В конце концов, профессор Хансен разыскал ее позади кустарника в английских садах, а у нее шея вся в следах от зубов.
— Следы от зубов! - хохочет Мурмаер.
Несса не выдерживает:
— Завяжи губы трубочкой, Английский язык.
— Ась?
— Английский язык, — повторяет она. — Именно так мы тебя прозвали после вашего с Кэт незабываемого представления на уличной ярмарке прошлой весной.
Мурмаер пытается выступить, но катится от смеха. Авани и Несса продолжают колоть друг друга шпильками, но... мыслями я уже от них далеко-далеко. Интересно, а Мэтт теперь лучше целуется со своей более искушенной девушкой. Наверное, все дело было во мне.
О, нет.
Я плохо целуюсь. Д-должно быть.
Когда-нибудь в мою честь воздвигнут памятник в форме пары губ, и на нем будет выгравирована надпись «Она совсем не умела целоваться». И Мэтт произнесет речь и поведает, как он встречался со мной от отчаяния, но я ему не давала, поэтому свидания со мной оказались пустой тратой времени, ведь он нравился Аманде Милликен все это время, а она всегда дает. Все знают.
О, Боже. А если Алекс думает, что я плохо целуюсь?
Мы целовались только раз. В мою последнюю смену, в последний вечер перед вылетом во Францию. Все произошло постепенно, и мы были одни в фойе большую часть вечера. Возможно, из-за последней смены, возможно, потому что мы расстаемся на четыре месяцев, возможно, потому что это напоминало наш последний шанс – неважно, мы потеряли голову. Нас опьянила храбрость. Мы флиртовали весь вечер напролет, и когда пришло время расходиться по дома, мы не смогли расстаться. Мы просто... не могли наговориться.
И затем, наконец, он сказал, что будет скучать по мне.
И затем, наконец, он поцеловал меня под гудящей вывеской кинотеатра.
И затем я уехала.
— Лив? С тобой все в порядке? – спрашивает кто-то.
Весь стол смотрит на меня.
Не плачь. Не плачь. Не плачь.
— М-м-м... где ванная?
Ванная – мое любимое оправдание на все случаи жизни. Все перестают задавать вопросы, как только я ее упоминаю.
— Туалеты дальше по коридору. – Мурмаер выглядит обеспокоенным, но не смеет задать вопрос. Вероятно, он боится, что я расскажу о поглотительной способности тампона или упомяну страшное слово на букву М.
Я провожу остаток обеда в туалетной кабинке. Я так скучаю по дому, что испытываю физическую боль. В голове стучит, желудок крутит, и это так несправедливо. Я никогда не просила о зарубежной школе. У меня были друзья, личные приколы и украденные поцелуи. Мне жаль, что родители не предложили мне выбор: «Хотела бы ты провести последний год обучения в Атланте или Париже?»
Кто знает? Возможно, я бы выбрала Париж.
Родителям даже не пришло в голову, что я хочу право выбора.