Глава 2
Я чувствую, как она накатывает, но ничего не могу поделать.
БОЛЬ.
Они бросили меня. Мои родители и в самом деле бросили меня! ВО ФРАНЦИИ!
Тем временем Париж по-странному тих. Даже оперная певица ушла на ночь. Я не могу расклеиться. Здесь стены тоньше бумаги, поэтому если я сломаюсь, мои соседи — мои новые одноклассники — всё услышат. Кажется, мне плохо. Меня вот-вот вырвет той съеденной на обед странной тапенадой1 с баклажаном, все всё услышат, и никто не пригласит меня посмотреть, как пантомимы выбираются из своих невидимых ящиков или чем здесь ещё занимаются в свободное время.
Мчусь к умывальнику, но напор оказывается слишком сильным, и вода попадает на топ. Теперь я плачу сильнее, потому что я ещё не распаковала полотенца, а мокрая одежда напоминает о Бекки и Мэттью, дебильных любителях водных горок, которые вечно тащили меня в аквапарк, где у воды не тот цвет и запах краски. А ещё в ней миллиард триллионов бактериальных микробов. О боже. Что, если в этой воде тоже бактериальные микробы? Французскую воду безопасно пить?
Жалкая. Какая я жалкая.
Сколько семнадцатилеток убило бы ради шанса уехать из дома? Мои соседи не испытывают никаких терзаний. Из их спален не слышно рыданий. Я хватаю рубашку с кровати, чтобы переодеться, и теряю силу воли. Моя подушка. Падаю лицом в этот звуковой барьер и плачу, плачу, плачу...
Кто-то стучит в мою дверь.
Нет. Конечно, не в мою.
Снова!
— Эй?! — кричит девочка из коридора. — Эй?! С тобой все в порядке?
Нет, со мной не все в порядке. УЙДИ. Но она вновь подаёт голос, и мне приходиться сползать с кровати и открывать дверь. За дверью стоит брюнетка с длинными густыми локонами. Высокая и темнокожая. В свете прихожей её пирсинг в носу переливается точно бриллиант.
— С тобой все в порядке? — нежно спрашивает она. — Я Авани, твоя соседка. Это твои родители только что ушли?
Мои опухшие глаза означают утвердительный ответ.
— Я тоже плакала в первую ночь. — Она наклоняет голову, думает секунду и кивает. — Пойдём. Шокола шо.
— Шоколадное шоу?
С чего бы мне захотелось посмотреть на шоколадное шоу? Мама оставила меня, я боюсь выйти из комнаты и...
— Нет. — Она улыбается. — Шо. Горячий. Я могу приготовить в своей комнате горячий шоколад.
О!
И все же я соглашаюсь. Авани тотчас же останавливает меня рукой, словно дежурный-регулировщик. У неё кольца почти на всех пальцах.
— Не забудь ключ. Двери закрываются автоматически.
— Я знаю.
В доказательство вынимаю ожерелье из под топа. После того как на обязательных семинарах по жизненным навыкам для новичков нам рассказали, как легко захлопывается дверь, я повесила свой ключ на шею.
Мы входим в комнату Авани, и у меня перехватывает дыхание. Это та же самая комнатушка семь на десять, только с министолом, миникомодом, миникроватью, минихолодильником, минираковиной и минидушем (никакого минитуалета, он дальше по коридору). Но... в отличие от моей стерильной клетушки каждый дюйм стен и потолка покрыт плакатами, картинами, блестящей упаковочной бумагой и разноцветными флаерами на французском.
— Сколько ты здесь живёшь?
Авани вручает мне платок, и я неуклюже сморкаюсь, но она не вздрагивает и не морщится.
— Вчера приехала. Я уже здесь четвёртый год, так что мне не нужно ходить на семинары. Прилетела одна. Теперь просто болтаюсь и жду, когда приедут друзья.
Она кладёт руки на бедра и оглядывает комнату, восхищаясь плодом своих трудов. Я замечаю груду журналов, ленты и ножницы на полу и понимаю, что работа ещё не окончена
— Неплохо, а? Белые стены не для меня.
Кружу по комнате и все осматриваю. Я быстро понимаю, что на большинство плакатов всего пять человек: Джон, Пол, Джордж, Ринго и какой-то футболист.
— «Битлз» — это все, что я слушаю. Друзья дразнят меня, но...
— Кто это? — Я указываю на футболиста в красно-белой форме. У него тёмные брови и волосы. Ничего так.
— Сеск Фабрегас. Боже, он самый невероятный полузащитник на свете. Играет за «Арсенал». Английский футбольный клуб? Не слышала?
Качаю головой. Я не интересуюсь спортом, хотя возможно и надо бы.
— И все же отличные ножки.
— Да, знаю. Такими бёдрами можно гвозди забивать.
Пока Авани варит шокола шо на конфорке, я узнаю, что она тоже учится в выпускном классе, а в футбол играет только летом, потому что в нашей школе нет подходящей спортивной программы, но раньше, в Массачусетсе, она состояла в команде штата. Значит, она из Бостона.
Авани напоминает мне, что здесь я должна называть игру «футболом», что – если задуматься —– действительно имеет больше смысла. И, кажется, она не против, что я извожу её вопросами и трогаю её вещи.
У неё потрясающая комната. Кроме оклеенных стен, в ней дюжина фарфоровых чайных чашечек, полных пластмассовых блестящих колечек, серебряных с янтарём и стеклянных с засушенными цветами.
Уютная и обставленная спальня, в которой живут уже не один год.
Примеряю кольцо с резиновым динозавром. Стоит мне его сжать, как тираннозавр переливается красно-жёлто-синими цветами.
— Мне бы такую комнату.
Мне она нравится, но я помешана на чистоте, чтобы иметь нечто подобное. Мне нужны чистые стены и стол, а вещи должны всегда лежать на своих местах.
Авани довольна моим комплиментом.
— Это твои друзья?
Я кладу динозавра обратно в чашку и указываю на приколотую к зеркалу фотографию. Серая, неотчётливая, отпечатана на плотной глянцевой бумаге. Пить дать сделана на школьном занятии по фотографии. Четыре человека перед гигантским полым кубом. Обилие элегантной чёрной одежды и нарочито спутанные волосы — без всякого сомнения, Авани принадлежит к местной богеме. По какой-то причине я удивлена. Знаю, у неё вычурная комната, кольца почти на всех пальцах и в носу, но в остальном это скромная и опрятная девушка в сиреневом свитере, облегающих джинсах и с мелодичным голосом. Ну, ещё Авани увлекается футболом, но она не девочка-сорванец.
Она широко улыбается, пирсинг мерцает.
— Да. Кэтрин щёлкнула нас в Ла-Дефанс. Это Джош, Мурмаер, я и Несса. Ты завтра увидишь их на завтраке. Ну, всех, кроме Кэтрин. Она окончила школу в прошлом году.
Дно желудка начинает разжиматься. Меня приглашают сесть рядом?
— Но уверена, ты скоро её увидишь, она встречается с Мурмаером и теперь в «Парсонс Пари», изучает фотографию.
Я никогда не слышала об этом учебном заведении, но киваю, как будто сама собираюсь туда поступать.
— Она очень талантлива. — Нотки в её голосе говорят об обратном, но я не заостряю на этом внимания.
— Джош и Несса тоже встречаются, — добавляет она.
Ах, а Авани должно быть одна.
К сожалению, я тоже свободна. Дома, я пять месяцев встречалась со своим другом Мэттью. Он был такой высоченный, прикольный и с отпадными волосами. Ситуация оказалась из разряда «если никого лучше рядом нет, почему бы не встречаться?». Мы только и делали, что целовались, и то оказалось полным отстоем. Слишком много слюны. Мне вечно приходилось вытирать подбородок.
Мы расстались, когда я узнала о Франции. Разошлись тихо-мирно. Я не плакала, не посылала ему слезливые электронки, не царапала ключом автомобиль его матери. Сейчас он встречается с Амандой Милликен, девушкой из хора, с блестящими как для рекламы шампуня волосами. И мне все равно.
Почти.
Кроме того, теперь я свободна для Алекса, моего милашки-коллеги из мультиплекса. Не то чтобы я не бросала на него взгляды пока встречалась с Мэттью, но все же. Меня мучила совесть. И с Алексом у меня дело пошло – чес слово – в конце лета. Но Мэтт единственный парень, с кем я когда-либо ходила на свидание, и то это вряд ли считается. Как-то раз я сказала ему, что встречалась со Стюартом Тислбэком в летнем лагере. Стюарт Тислбэк — темно-рыжий контрабасист. Мы были по уши влюблены друг в друга, но он жил в Чаттануге, а водительские права мы ещё не получили.
Мэтт знал, что я все выдумала, но был слишком хорошим, чтобы сказать это вслух.
Я собираюсь спросить Авани какие предметы она себе взяла, но тут её телефон начинает играть первые аккорды «Strawberry Fields Forever». Она закатывает глаза и отвечает на звонок.
— Мама, здесь полночь. У нас шестичасовая разница во времени, забыла?
Гляжу на её будильник в форме жёлтой подводной лодки, и к своему удивлению понимаю, что она права.
Я оставляю пустую вытянутую кружку с шокола шо на комоде.
— Мне нужно уйти, — шепчу я. — Извини, что заняла так много твоего времени.
— Подожди секундочку. — Авани прикрывает ладонью трубку. — Я была рада с тобой познакомиться. Ну, что ж, до завтрака?
— Да. До встречи. — Я пытаюсь произнести фразу небрежно, но я так взволнована, что выбегаю из комнаты и тут же врезаюсь в стену.
Упссс. Не в стену. В парня.
— Ой!
Парень отходит назад.
— Прощу прощения! Извини, я тебя не заметила.
Он в лёгкой растерянности качает головой. Первым делом я замечаю его волосы — я всегда их замечаю первыми. Темно-коричневые, русые, неряшливые и, так или иначе, одновременно длинные и короткие. Я думаю о битлах с тех пор как увидела их плакаты в комнате Авани. Это волосы художника. Волосы музыканта. Делаю вид, что мне все равно, но меня и в правду прёт от волос.
Красивых волос.
— Ничего страшного, я тоже тебя не заметил. Ты как, не ушиблась?
О боже. Он англичанин.
— Э-э-э, а разве это не комната Авани?
Серьёзно, я не знаю ни одну американку, которая может устоять перед английским акцентом.
Парень откашливается.
— Авани Грегг? Высокая? С густыми вьющимися волосами?
Он смотрит на меня словно я сумасшедшая или наполовину глухая, как моя бабушка, которая просто улыбается и качает головой на мои расспросы: «Какую приправу к салату ты хочешь?» или «Куда ты положила дедушкин зубной протез?»
— Прости, что потревожил. — Он отступает от меня на один шаг. — Ты, наверное, собиралась лечь спать.
— Да! Это комната Авани. Я просто два часа с ней посидела. — Я объявляю об этом также гордо как мой брат Джонни всякий раз, как он находит какую-нибудь гадость во дворе. — Я Оливия! Новенькая..
О боже, что за энтузиазм?
Щеки начинают гореть. Как унизительно.
Красивый парень беззаботно улыбается своей очаровательной белоснежной улыбкой. вот стесняюсь так широко улыбаться: редко ходила к ортодонту.
— Пэйтон. У меня комната этажом выше.
— А моя вот.
Я молча указываю на свою комнату, а мозг стрекочет: американское имя, английский акцент, живет во Франции. Он дважды стучит в дверь Авани.
— Ясно. Тогда до встречи, Оливия.
Пэйтон произносит моё имя как «Оли-вия».
Ту-дум, ту-дум. Сердце глухо бьётся в груди.
Авани открывает дверь.
Пронзительный вскрик:
— Мурмаер!
Авани все ещё висит на телефоне. Ребята смеются, обнимаются, задают вопросы в один голос.
— Заходи! Как долетел? Когда ты приехал? Джоша видел? Мам, все, вешаю трубку.
Одновременно отключается телефон и закрывается дверь.
Я вожусь с ключом на ожерелье. За моей спиной две девочки в одинаковых розовых купальных халатах хихикают и что-то обсуждают. В другом конце коридора смеётся и голосит группа парней. Через тонкие стены слышен хохот Авани и её друга. Моё сердце ухает, желудок вновь скручивается в узел.
Я все ещё новенькая. Я все ещё одна.