Берлин, июля 6
"Веди меня к Морицу", — сказал я ныне поутру наемному своему лакею. — "А кто этот Мориц?" — "Кто? Филипп Мориц, автор, философ, педагог, психолог". — "Постойте, постойте! Вы мне много насказали; надобно поискать его в календаре под каким-нибудь одним именем. Итак (вынув из кармана книгу), итак, он философ, говорите вы? Посмотрим". — Простодушие сего доброго человека, который с важностью переворачивал листы в своем всезаключающем календаре и непременно хотел найти в нем роспись философов, заставило меня смеяться. "Посмотри его лучше между профессорами, — сказал я, — пока еще число любителей мудрости неизвестно в Берлине". — "Карл Филипп Мориц, живет в ***". — "Пойдем же к нему".
Я имел великое почтение к Морицу, прочитав его "Anton Reiser" {"Антон Райзер" (нем.). — Ред.}, весьма любопытную психологическую книгу, в которой описывает он собственные свои приключения, мысли, чувства и развитие душевных своих способностей. "Confessions de J.-J. Rousseau" {"Исповедь" Ж.-Ж. Руссо (франц.). — Ред.}, "Stilliings Jugendgeschichte" {"История моей молодости" Штиллинга (нем.). — Ред.} и "Anton Reiser" предпочитаю я всем систематическим психологиям в свете.
Человеку с живым чувством и с любопытным духом трудно ужиться на одном месте; неограниченная деятельность души его требует всегда новых предметов, новой пищи. Таким образом, Мориц, накопив от профессорского дохода своего несколько луидоров, ездил в Англию, а потом в Италию собирать новью идеи и новые чувства. Подробное и, можно сказать, оригинальное описание первого путешествия его, которое издал он под титулом "Reisen eines Deutschen in England" {"Путешествие немца по Англии" (нем.). — Ред.} читал я с великим удовольствием. О путешествии его по Италии, откуда он недавно возвратился, немецкая публика еще ничего не знает.
Я представлял себе Морица — не знаю, почему — стариком; но как же удивился, нашедши в нем еще молодого человека лет в тридцать, с румяным и свежим лицом! — "Вы еще так молоды, — сказал я, — а успели уже написать столько прекрасного!" Он улыбнулся. — Я пробыл у него час, в который мы перебрали довольно разных материй.
"Ничего нет приятнее, как путешествовать,— говорит Мориц. — Все идеи, которые мы получаем из книг, можно назвать мертвыми в сравнении с идеями очевидца. — Кто хочет видеть просвещенный народ, который посредством своего трудолюбия дошел до высочайшей степени утончения в жизни, тому надобно ехать в Англию; кто хочет иметь надлежащее понятие о древних, тот должен; видеть Италию". — Он спрашивал меня о нашем языке, о нашей литературе, Я должен был прочесть ему несколько стихов разной меры, которых гармония казалась ему довольно приятною. "Может быть, придет такое время, — сказал он, — в которое мы будем учиться и русскому языку; но для этого надобно вам написать что-нибудь превосходное". Тут невольный вздох вылетел у меня из сердца. Всем новым языкам предпочитает он немецкий, говоря, что ни в котором из них нет столько значительных слов, как в сем последнем. Надобно сказать, что Мориц есть один из первых знатоков немецкого языка и что, может быть, никто еще не разбирал его так философически, как он. Весьма любопытны небольшие его пиесы "Uber die Sprache in psychologischer Rucksicht" {"О языке в психологическом отношении" (нем.). — Ред.}, которые сообщает он в своем "Психологическом магазине". — "Нам должно всегда соединенными силами искать истины, — говорит он, — она укрывается от уединенного искателя, и утомленному философу часто призрак истины кажется истиною". Мориц в ссоре c Кампе, славным немецким педагогом, который в "Ведомостях" разбранил его за то, что он вышел из связи с ним и не захотел более печатать своих сочинений в его типографии. "Я хотел отвечать ему в таком же тоне, — сказал Мориц, — и написал было уже листа два; однако ж одумался, бросил в огонь написанное и хладнокровно предложил публике свое оправдание". — "Странные вы люди! — думал я, — вам нельзя ужиться в мире. Нет почти ни одного известного автора в Германии, который бы с кем-нибудь не имел публичной ссоры; и публика читает с удовольствием бранные их сочинения!" — "Adieu, г. профессор!"-
Я хотел было видеть Энгеля, сочинителя "Светского философа" и "Мимики"; но, к сожалению, не застал его дома. После обеда был на фарфоровой фабрике, которая по чистоте и твердости фарфора есть одна из первых в Европе. Мне показывали множество прекрасных вещей, в которых надобно удивляться искусству рук человеческих.
В театре представляли ныне Шредерову "Familien-gemahlde" {"Картины семейной жизни" (нем.). — Ред.} — пиесу, которая не сделала во мне никакого приятного впечатления, может быть, оттого, что ее худо играли, — и оперу "Два охотника". В последней ролю девки-молочницы играла та актриса, которая в "Дон-Карлосе" представляла королеву: какое превращение! Однако ж девку-молочницу играет она лучше, нежели королеву.