3.
Soulmate AU, где на твоей коже написаны последние слова твоего соулмейта, которые ты когда-либо слышал от него, поэтому ты не знаешь, кто твоя родственная душа, пока не потеряешь её.
Хосок стоит около дороги и мёрзнет немного. Лето в самом разгаре, но ближе к вечеру прохладный ветер пробирается под просторную одежду и, словно холодными пальцами, кожу неприятно щекочет, заставляя юношу поёжиться. Чон руки в карманы чёрных скинни прячет и всё ждёт кого-то. Хмурится немного наблюдая, как по дороге машины быстро проносятся, как какая-то парочка в кафе напротив заходит, как мальчик лет семи вокруг него на самокате катается, стараясь сбежать от матери, что своего ребёнка домой гонит.
— Чёрт, Хо, прости.
Парень слышит знакомый голос, но оборачиваться не спешит. Чувствует, как тёплая ладонь ложится на худощавое плечо, чуть сжимает его, чтобы внимание привлечь.
— Серьёзно прости. Долго ждал?
Но Хосок не двигается, он всё на мальчишку смотрит, который смеётся громко и маме язык показывает.
— Эй, ну не обижайся. Я правда со всех ног бежала.
— Сучка ты, Т/И. — Чон смахивает твою руку, как ненужную вещь. — Мы только с тура вернулись, и нам времени отдохнуть совсем немного дали. У меня каждая минута на счету, а ты опаздываешь на полчаса. Это грубо, не находишь?
Парень наконец поворачивается к тебе лицом. Он смотрит зло, зубы стинснуты, из-за чего и без того острые скулы становятся ещё более заметными. Его брови к переносице сведены, губы в тонкую линию сжаты, а руки он в кулаках держит, ты это даже сквозь карманы джинс видишь. Тебе неловко и неприятно, ведь понимаешь, что не права, что сама виновата в этой ситуации.
— Ну иди сюда, подруга. Обниму тебя, — Хосок неожиданно улыбается, а после и вовсе начинает заливисто смеяться. — Господи, Т/И, ты бы видела своё лицо... Ты стояла, как будто я на тебя все смертные грехи повесил.
Парень всё успокоиться не может, а ты под нос себе бубнишь:
— Ну ты и придурок, я ведь правда испугалась.
Хочешь его кулаком ударить, а он твою руку перехватывает и к себе близко-близко прижимает. Ты носом в его ключицы утыкаешься, а сама сквозь тонкую футболку слышишь, как его сердце колотиться. Хосок такой весь изящный, у него тело идеальное, кажется, будто для тебя сделанное. Тебе хорошо вот так рядом просто стоять, чувствовать его кожу, дыхание сбивчивое, что уложенные волосы треплет. Парень тоже тебя отпускать не спешит, носом в макушку зарывается и полной грудью запах твоего шампуня вдыхает.
— Я скучал по тебе, курица.
— А я по тебе, идиотина.
Он тебя так и не отпускает, хотя уверенно начинает идти в сторону центра Сеула, который потихоньку зажигает огни, чтобы показать свою другую сторону, ночную, полную веселья и неконтролируемых развлечений. Парень руками тебя за шею к своему телу прижимает, из-за чего тебе чуть согнуться приходится.
— Опусти меня, придурок.
Ты хочешь ему пинок под зад дать, что вслух и озвучиваешь, но Хосок лишь фыркает, видя беспомощность твоего положения.
Так вы и идёте вперёд, навстречу объятьям ночи, что с радостью приглашает всех молодых окунуться в неё с головой, почувствовать этот запах, этот вкус свободны, эти ощущения, когда тебе кажется, что возможно абсолютно всё.
Ты вырываешься из его хватки и бежишь спереди, он а твою ладонь хватает и ваши пальцы крепко сжимает. Хосоку двадцать пять, он уже не ребёнок давно, да и ты далеко не безрассудный подросток, что двумя руками «за» для любой тусовки. Но сегодня вам всё равно. Вам просто хорошо от того, что можете хоть на мгновение забыть обо всём: о проблемах и переживаниях, что в рабочие дни голову забивают и сердцу биться нормально мешают — прямо сейчас вы счастливы.
Час? Два? Три?
Ты не помнишь, сколько вы провели времени вот так, громко смеясь, делясь с друг другом историями, которых немало накопилось за столь долгое время разлуки. Ты слушаешь внимательно, свои комментарии вставляешь и не можешь улыбки сдержать при очередном рассказе о разборках между Юнги и Джином.
И когда уже все темы оговорены, парень замолкает и сморит куда-то вдаль. Вы стоите в каком-то дворе, куда забери случайно, около остановки, и только свет чуть мигающего фонаря рассеивает цепкие лапы ночи, что борется за каждый клочок земли.
— Автобус приедет через десять минут, — отходя от расписания, говоришь задумчивому парню.
— Я могу проводить тебя до дома, если хочешь, — парень всё также где-то в облаках, но при этом слушает тебя внимательно.
— Да всё в порядке. Он прямо до моего подъезда доходит, а тебе до здания БигХита отсюда всего километра два. Зачем ехать так далеко?
Подходишь ближе и, стараясь остаться незамеченной, жмёшься теснее к парню, потому что одета легко совсем.
— Замёрзла?
— Чуть-чуть. Ты чего так свои три извилины напрягаешь?
Хосок приобнимет тебя за плечи, при этом не забывая ущипнуть слегка за нанесённое оскорбление.
— Я тут подумал... — он впервые на тебя взгляд переводит, прямо в глаза смотрит, а вторую ладонь в мягкие волосы запускает, тёмные пряди меж пальцев пропуская. Красиво до невозможности дышать. — Просто... Э-э-э... Мне интересно, каково это, ходить рядом со своим соулмейтом, а потом проснуться однажды утром и увидеть надпись. Просто, понимаешь, одно дело, когда это твоя девушка, например, а другое — когда это просто друг. Или просто из людей, ну... Из нашего стаффа, допустим. Типа... Это больно или нет? Ведь вы даже и не общались толком, значит, ты и не понимаешь, кого потерял, наверное. Я часто стал задумываться над этим. А вдруг это вообще окажется фанатка?
— Ого, ты философ, конеч... Ай! Хватиться щипаться, Хосок-а! Знаешь, я думаю, что это всё равно больно. Ведь вы связаны. Чем-то большим, чем просто физическое общение. Я думаю... Я думаю, что в таком случае больно будет не столько от самой смерти, сколько из-за надписи, которая навсегда останется с тобой. Ты будешь смотреть на неё и каждый раз думать о том, что мог бы обратить внимание на этого человека раньше, что, возможно, ты бы мог уберечь его. Это будет чувство вечной вины и невозможности чего-либо изменить, которые будут убивать изнутри.
Ты замолкаешь и тебе глаза страшно на Хосока поднять. Он тоже ни слова не произносит, словно боясь спугнуть что-то такое между вами, что нельзя прощупать или увидеть, а только почувствовать, ведь оно под кожей где-то, в венах вместе с кровью протекает.
— Хосок, я...
Не успеваешь договорить, как из-за угла показываются сначала фары, а потом уже и само транспортное средство.
— Блин, автобус... Ладно, давай прощаться, что ли.
Улыбаешься и обнимаешь друга за шею, а он же в свою очередь тебя за талию держит, даже над землей приподнимает слегка.
— Будь аккуратнее на дорогах. Как доедешь до дома, сразу напиши, — Чон заправляет твою выбившуюся прядку за ухо и улыбается так ласково, так тепло, что у тебя сердце замирает.
— Обязательно.
Двери автобуса открываются, приглашая внутрь. Уже встаёшь на первую ступеньку, как слышишь голос за спиной.
— А если мы с тобой соулмейты, Т/И?
Замираешь на секунду, потому что это самые желанные слова, что ты только хотела слышать от своего лучшего друга вот уже на протяжении трёх лет.
— Что ж... В таком случае... — разворачиваешься лицом к Хосоку, что смотрел на тебя не как обычно, как-то по-новому, по-особенному. — Если я умру сегодня, обещай мне не плакать.
Двери закрываются, и автобус уносит тебя куда-то в строну твоего дома. А парень ладонь к груди прижимает и футболку до белых костяшек сжимает. Он любит тебя. Ему плевать на каких-то сраных солумейтов. Ни один он никогда не сравнится с тобой, такой бесящей, иногда до ужаса упёртой и надоедливой, но до боли в сердце родной и желанной. Пока есть ты рядом, пока бьёшь его в штуку по плечу, пока разговариваешь с ним по видеосвзяи после очередного концерта, пока терпишь его плохое настроение, ему никто не нужен.
— Не смей умирать, дура.
* * *
Хосок просыпается от невыносимой боли в груди. Рёбра огнём жжёт, слово раскалённое железо льют прямо на кожу, на лёгкие. По венам расплавленный свинец течёт. Дышать больно, словно в печке воздух нагрет до предела, только печка сейчас Хосок, он изнутри горит.
Чон не выдерживает, кричит от боли.
— Блять, Хосок, что за нахер?!
Неожиданно в тёмной комнате зажигается свет, юноша глаза щурит, хотя это и не так важно для него. У него сердце разрывается, на части распадается, кусочек за кусочком растворяясь. Юнги стоит у выключателя, весь сонный и потрёпанный, но стоит ему заметить друга, что на полу лежит, дугой вверх выгнувшись, как он тут же бросается к нему. Парень тумбочку по пути ногой задевает, больно, но ему пофигу сейчас.
— Блять, блять, блять...
Мин около Хоупа сидит и, что делать, совсем не знает. Хосок в уличной одежде остался и стонет сейчас, за рёбра с левой стороны держась.
— Дай... Мне... Мой... Телефон... — хрипит полуживой парень.
Юнги делает, что его просят, попутно зовя во всё горло Намджуна, что живёт в соседней комнате.
— Она... Не написала....
— Кто она? Что не написала?
— Помоги... Мне в ванную... Надо...
Юнги матерится сквозь зубы, он ничего не понимает, хотя больше всего на свете он сейчас желает понять. Но всё равно просьбу Хосока выполняет, помогает ему подняться, одну руку на плечи кладя, а своей за талию придерживая.
Хосок не помнит, как они дошли до ванной, не помнит, как Мин проклинал всё, на чём мир стоит.
Хосок помнит лишь боль, что в тисках его сжимала. Помнит, как перед зеркалом поднял белую футболку, к которой ты весь вечер прижималась. Помнит вытянувшееся сначала в удивлении, а затеи в ужасе лицо Юнги.
Хосок помнит, как увидел на рёбрах, прямо под сердцем, надпись, что твоим каллиграфическим почерком была выведена.
«Если я умру сегодня, обещай мне не плакать»
В ту ночь Хосок обещание не сдержал.