Часть 1 - "Проспект"
Честно говоря, я плохо помню, как вообще очутился в метро. Точно знаю, что не родился здесь, потому что после каждой своей вылазки на поверхность, стоит мне на момент прикрыть глаза, я сразу же отчетливо вижу цветные картинки той старой, довоенной Москвы, которую теперь можно посмотреть только на древних выцветших открытках и чудом сохранившихся потускневших фотографиях. Будто окна в то самое забытое время! Мутные, маленькие, но всё же окна.
И отчего то я позабыл оттуда многое, из этого прекрасного, залитого дружелюбным светом мира, когда человек еще не знал, что его ждет в конце концов.
Помню только, как с отцом мы шли по широкому проспекту, мимо темноватых семиэтажек, раскрашенных будто под какую-то специально выверенную гамму угрюмых цветов - темно-желтый, темно-коричневый, бледно-серый, светло-темно-желтый... Иногда ряд семиэтажек сменялся могучими сталинскими высотками, такого же однако угрюмого цвета. Я задирал голову, и смотрел вдоль верхних окон этих зданий, плавно доходя до самой крыши и останавливаясь на том, что смотрю уже не на окна здания, а на то, как на фоне нежно-голубого неба медленно плывут белые облака.
Когда я так делал, папа дергал меня за руку чуть сильнее, и я снова начинал смотреть вперед - на дорогу.
День был июльский, солнечный, и Москва выглядела по настоящему живой. Я обожал лето в столице, потому что, например, серая осенняя Москва навевала на маленького меня то ли скуку, то ли хандру, то ли вообще и то и другое. Зимняя мне не нравилась из-за, как мне казалось, неоправданно долгих ночей, которые не успевали закончиться, как снова вдруг становилось темно, и город вновь зажигал свои огни, как будто день здесь был чем то мимолетным и неуловимым.
А весенняя столица не угождала мне своим непостоянством: Сегодня солнце, завтра дождь, послезавтра снова солнце, затем дождь и холод несколько дней подряд, а потом снова тепло и как ни в чем не бывало. Интересно, конечно, но даже будучи маленьким я тянулся к какой то стабильности, что ли. Не нравилась мне эта неопределенность природы.
И только летом меня всё по настоящему устраивало! Возможно, это время года так хорошо мне запомнилось просто из-за летних каникул, которые для меня были невероятно длинными тогда, но мне хочется думать, что всё дело было в каком-то неосознанном эстетическом наслаждении. Лето казалось мне самым ярким из всех сезонов. Самым счастливым.
Но, к сожалению, то лето, о котором я сейчас пишу, было для меня самым несчастным.
Мы с отцом так и не дошли до места назначения. Грянули сирены воздушной тревоги и весь проспект вдруг залился эхом звука ужаса, грядущей беды, смертей, катастроф, и, безусловно, войны. Люди вокруг, которые перед этим шли куда-то мимо нас по тротуару, тоже начали понемногу останавливаться. Сначала многие просто молча оглядывались вокруг, не верили, что всё, началось. Затем поднялся гул голосов, машины на дороге начали в непонятках останавливаться, а водители выходить из своих железных колесниц, пребывая в таком же состоянии, что и люди вокруг, что и мы с отцом.
А потом к нам всем словно одновременно пришло четкое понимание того, что на данный момент происходит. На деле это был скорее всего стадный инстинкт, ведь кто-то из толпы на нашем участке улицы начал бежать, и остальные, опомнившись, рванули за ним.
Мой отец резко взял меня на руки и тоже побежал, оббегая некоторых других людей на нашем пути.
Теперь отовсюду слышался не только вой сирены, но и гул пришедшего с концом света хаоса.
Отец обхватил меня двумя руками, перевернув в горизонтальное положение и держал у своей груди, как какую-то ляльку. Отсюда я мог отлично разглядеть его серьезное, сосредоточенное лицо, и в то же время до ужаса перепуганные голубые глаза. Этот взгляд, суетливый, обреченный, взгляд полного осознания конца, крепко впечатался в мое сознание.
Будучи на руках у отца я вертел головой вокруг, но видел только множество бегущих людей, с такими же перепуганными, как и у папы, глазами. Я уже не видел дороги и семиэтажек у тротуара, все прохожие сбились в одну кучу, в одну большую человеческую реку.
Где-то закрякал гудок полицейской машины, и издали я мог расслышать не четкие крики в рупор. Видимо, полиция пыталась координировать бесконтрольные толпы на улицах, однако наша толпа так никуда и не рассосалась.
Мы бежали с общей скоростью какое то не продолжительное время, а затем река людей резко начала сворачивать куда то в сторону: Сотня человек одновременно ломилась в небольшой переулок, ведущий с проспекта на другую улицу. Видно, что народ наконец понял, куда им бежать.
Мой папа тоже было нырнул в этот узенький переулок, но внутри бетонной кишки началась серьезная давка. Отец изо всех сил пытался вырваться вперед, но в какой-то момент то ли оступился, то ли его толкнули, и теперь последнее, что я помню, это то, как мы с папой падаем на землю, и потом моя память обрывается. Скорее всего, я тогда неудачно ударился головой об асфальт.
Сейчас, по прошествии двадцати лет, ко мне, разумеется, уже пришло понимание, куда на самом деле бежали люди, удалось ли скоординировать эту дурацкую толпу и что примерно было после того, как я тогда отключился. Ведь, как ни крути, я жив, и вырос здесь, в метро. Правда, своего папу я больше никогда не видел.
После моей отключки, я очнулся уже на нашей станции, которую теперь считаю своим домом - на Проспекте Мира. По этому проспекту, только на поверхности, мы и шли тогда с папой. И на эту же станцию в роковой момент ломилась толпа. Скоординировать ее, кстати, так и не вышло: Десятки замёрзжих на поверхности скелетов, украшаюших вестибюль и эскалаторы у входа на станцию, говорят об этом четко и ясно.
Когда я остался без отца, меня подобрала другая выжившая семья - чета Лапиных. Им повезло больше, ведь у них живы были все: И глава семьи, Николай Иванович, мой отчим, и его жена - Екатерина Юрьевна, моя мачеха, и их единственный сын, который стал мне братом - Гришка. Он был младше меня на два года (Вскоре к нему приклеилось не замысловатое прозвище - Лапа).
Лапины воспитали меня, как своего собственного сына, и мне сильно повезло быть окруженным заботой, несмотря на свою утрату.
Тяжелые времена порой сплочают людей, и на нашей станции я был не единственным усыновленным ребенком. Многие потеряли своих родных и близких.
Впрочем, время шло: Рос я, рос мой брат Гришка, старели приемные родители и крепчал Проспект Мира.
От тех лет, когда я был еще мальчишкой, с трудом заглядывающим с перрона в бесконечную тьму тоннелей, остались только воспоминания. И эту жизнь я помнил намного лучше, чем жизнь на поверхности...
А сейчас, честно говоря, и запоминать то было нечего.
Шёл уже пятый час из восьмичасовой службы на таможне, которую по очереди обязаны были нести все рядовые сотрудники службы безопасности Ганзы. Нас еще иногда называли пограничниками, потому что, фактически, мы и занимались тем, что не пропускали кого попало на кольцевую станцию Проспекта Мира.
Таможней здесь называли оборонную систему, старательно закрывающую заветный переход с радиальной на кольцевую: Сперва шли небольшие железные переносные ограждения, затем плотные мешки с песком, полукругом огораживающие узкие огневые позиции (Иногда сюда могли даже притащить крупнокалиберный пулемет, если на радиальной примечалось какое то не спокойствие), и только после этого уже шли мы - цепные псы содружества станций кольцевой линии. Обычно на этом посту стояло пять человек: Двое бойцов за мешками с песком, еще двое у самого входа, и последний - ответственный за проверку паспортов - за небольшим деревянным столом, находящимся правее от входа на заветные эскалаторы.
Но сейчас на таможне дежурило всего трое: Я, Лапа, и наш общий знакомый Кирилл, с которым мы часто пересекались по долгу службы. Мы оставили огневые точки пустыми, сосредоточившись у самого перехода. Сейчас нам незачем было так расходиться, ведь народу через границу проходило не так много - по человеку в пару часов. Из-за такой вялой динамики мы даже немного заскучали.
Какое то время мы так и стояли молча, слушая отдаленный гул голосов с радиальной, в котором даже удавалось иногда расслышать обрывистые четкие слова, вырванные из контекста, но потом Гришке совсем уж надоело это неловкое молчание и он решил расшевелить ситуацию.
Лапа, слегка облокотившись задом о стол и скрестив свои черные полицейские берцы, окликнул нашего третьего товарища:
- Слышь, Киря!
- Чё? - коротко отозвался Кирилл своим баритоном, повернув голову в пол оборота, и уже, кажись, ожидая от Лапы какого-то подвоха.
- Прикинь, там до Сухаревки еще один не добрался. Шёл, шёл, да так обратно и не вышел. Значится, третьим за неделю будет!
- Да ёкарный бабай... - как то разочаровано ответил Кирилл, с коротким вздохом засовывая руку в карман своего серого камуфляжного комбинезона и вынимая оттуда дряхлую пачку "русского стиля"
Довольный собой Лапа в это время лениво следил за действиями Кирилла, пока наконец тот не кинул ему честно выигранную пачку сигарет.
- Всё, последний раз я с тобой еще на чё то спорил, понял? - продолжал Кирилл. - Чёрт везучий.
Ловко словив выигрыш, Лапа только коротко ухмыльнулся уголками рта, сощурив при этом свои хитрые голубые глаза:
- Не везение это, а наблюдение и статистика. Смотри, мы когда челноков пропускаем всяких, надо их не просто со стеклянными глазами провожать, а считать понемногу. Если сегодня, например, пройдет меньше, чем десять человек, то скорее всего в этот день никто не рискнет до Сухаревки идти. Народу из других челноков будет мало, а значит спокойно можно будет и в караван попросится, и в гостевых палатках переждать. В общем, всё по красоте. А если же человек эдак тридцать пройдет, или может даже побольше, то это значит, что и караваны будут забиты, и мест для гостей на станции может не остаться. Смекаешь? Чем меньше шансов среднестатистическому челноку задержаться на кольцевой, тем выше вероятность, что кто-то всё таки рискнет идти пешкодраном до Сухаревки как раз прямиком через ближайший к ней путь. Сам знаешь какой. Не всё, конечно, так однозначно, но лично я высчитываю таким образом. И чаще всего сходится! Что на это скажешь?
Кирилл только снова отвернулся от Лапы, смотря в самый конец перехода, где виден был желтоватый свет от не многочисленных ламп накаливания, постоянно освещающих суетливую радиальную.
- Ничё не скажу. Способы у тебя, конечно, жидовские. Замудрёные конкретно. Уж чего, чего, а считать каждого мимокрокодила я не намерен.
Здоровяк еще секунд пять хмуро смотрел вперед, но потом, смягчившись, добавил:
- Кто пропал то хоть?
Наш боевой товарищ наконец решил сойти с темы своего проигрыша в жутком споре.
А спор этот был на то, сколько человеческих жизней заберет проклятый тоннель за эту неделю.
Перегон до Сухаревки был печально известен всем, кто добирался до Базара - радиальной станции проспекта мира, превращенную в один большой рынок.
Как правило, по проклятому тоннелю отправлялись либо редкие отчаянные челноки, либо разного рода мутные типчики, гонявшие оттуда сюда явно по какому то тёмному бизнесу, но в основном тоннель большую часть времени стоял забытым. Нормальные люди всё таки старались его обходить, особенно после свежих историй про тамошнюю мистику, и наши ганзейские солдаты, разумеется, тоже были обо всём этом в курсе. Когда впервые попёрли слухи о загадочных смертях в этом перегоне, тогда было действительно жутко. Настолько, что даже сейчас там не стоят никакие заставы, и ставить никто ничего пока уж точно не собирается. Однако, со временем большая часть пограничников тупо свыклась с этим соседством, и теперь такие вот споры были в порядке вещей.
- То ли челнок, то ли контрабандист, хрен его знает. Мне кажется всё таки второе, челноки туда по одиночке реже ходят. Человек минимум по четыре набирается, а то и больше. А тут...
Хоть бы на радиальной подцепил кого в попутчики, так нет же, ринемся опять в пролом!
- И чё, и как? Далеко ушел?
- Да нет в общем то, на семисотом метре нашли его сумку. Почти до середины дошел.
- А тело? - настороженно уточнил Кирилл, повернув к Лапе не только голову, но и свой мощный торс с висящим на ремне укороченным автоматом Калашникова - АКС-74У, на котором он все время держал обе своих руки, как на подставке.
- А нет тела! - загадочно ответил Лапа. - Не нашли. Только сумку. Мне, кстати, об этом случае барахольщики как раз и рассказали, которые часть его найденных вещей распродавали. Паспорт его передали. Не знаю, настоящий или нет, но паспорт у него аж краснолинейный, прикинь? До Кировской, походу, хотел дойти. Ну, до Чистых прудов бывших. Не повезло, не фартануло.
- Если тела нет, а рюкзак остался, - возразил Кирилл. - Значит мутант сожрал. Мутантам вещи ни к чему.
Лапа, задумавшись, почесал затылок, слегка приспустив шлем на лоб.
- Ну да-а-а, и такое возможно. Хотя, знаешь, если в этом перегоне на самом деле мутанты всех жрут, то чего это никто их не видел ни разу, и наружу они не выходят? Что-то не стыкуется твоя версия!
- Не простые мутанты значит. Новый вид какой-нибудь. - упирался пограничник. - Сейчас всяких чудовищ дохрена. Мутировали, может, мухоловки какие-нибудь, и начали людей жрать. А мы и не против: Окрестили тоннель проклятым и забыли, как страшный сон.
- А мне вот не верится, что мутанты на такое способны. Были бы мутанты - находили бы их следы. Они ж не разумные, кто их научит заметать всё и залегать на дно? Или хотя б крики слышали из перегона, акустика то ведь позволяет. Но от людей там вообще ничего не слышно! Ни криков, ни выстрелов, ничего. И ладно в этот раз сумку нашли у того несчастного, так иногда же вообще ничего отыскать не могут. Как будто заходят люди в какой то невидимый портал, и не выходят больше. Ну, или в этом же тоннеле и остаются на веки вечные. Вот уж тут даже не могу предположить из-за чего... Просто погибают и всё, лежат на шпалах солдатиком. И ни укусов на них нет, ни пулевых, даже на отравление какими-нибудь газами спихнуть не смогли. Чертовщина! Чертовщина натуральная, говорю тебе!
- Любую чертовищу объяснить можно, если голову включить и нормально подумать, а не спихивать всё на потусторонние силы. - голос Кирилла снова приобретал какие то нотки раздражительности. - Так и до шаманских обрядов не далеко. Всю цивилизацию угробим такими темпами.
- Так а что нам остается то? Только с бубном плясать. - как то мрачно заключил в ответ Лапа, пускай и с иронической улыбкой.
А затем он вдруг посмотрел уже на меня, сделав при этом короткий кивок, будто окликнув "Эй!":
- Данька, а ты что скажешь?
Кирилл в свою очередь тоже как то невзначай сфокусировался на мне, явно с каким то немым ожиданием, чью же все таки сторону я займу.
А сам я, честно говоря, не слишком был заинтересован в этих диалогах, ведь все они так или иначе заканчивались почти одинаково: Либо на том, что нам всем в любом случае остается только ждать и надеяться (Причем каждый раз разного и на разное), либо очередным спором на что-нибудь "не прямо ценное, но что б приятно выиграть было!". По крайней мере, такое у меня складывалось ощущение от этой жизни: Здесь, на станции, всё было циклично. И в контексте того, что происходило на поверхности, это, честно говоря, было даже хорошо.
- Да мне как-то и добавить то нечего. - честно ответил я, заметив на себе внимание Кирилла и Лапы. - Так что я пас.
Кирилла мой ответ, видимо, устроил, и он снова молча отвернулся от нас, а вот Гришка сдаваться совсем не собирался:
- Как это - пас? - ухмыльнулся мой брат. - Да неужели у тебя совсем фантазии нет?
- Вот ты и подтвердил, что все твои рассказы про мистику - это выдумка. - усмехнулся Кирилл, не удержавшись от такого удачного комментария.
- Да иди ты! - огрызнулся Лапа. - Я не в том смысле, что я тоже там где-то фантазирую, просто... Ну, что бы предполагать, тоже же фантазия нужна.
Я лениво вздохнул, почти беззвучно. Это было сделано больше для самого себя, чем для моих товарищей.
- Слушайте, байки про этот перегон я тоже хорошо знаю, но для чего их по нескольку раз пересказывать - вот здесь уже не понимаю. То, что там ужасы происходят - это ясно. Нужно, значит, пойти, проверить, и сперва понять, как это всё там вообще работает, а потом думать, что с этим можно сделать. И вот тогда - да. Тогда предположениям будет место. А сейчас... Судить то не по чему. Одни легенды и мифы. Даже если там кто-нибудь когда-нибудь что-то реально видел, всё это уже смешалось с тысячами догадок. Хорошо, конечно, когда "Семь раз отмерь", но нафига тогда это всё, если не будет "Один раз отрежь"?
После моих слов замолчал уже Лапа, а вот Кирилл совсем наоборот, будто бы даже заинтересовался. Он вновь повернулся к нам торсом, но смотрел уже исключительно на меня. Его густые темные брови были слегка нахмурены, а на лбу проступила тонкая линия морщины:
- А ты если такой инициативный, - как-то недовольно возразил пограничник. - То попробуй свою инициативу Рожину пролавировать. И вот как только одобрение будет, вместе с приказом, то я тебе лично гарантирую, что с места сорвусь самым первым, перебью нахер всю нечисть, которая только оттуда повылазит, и будет тебе счастье. А пока нет приказа, то я в этот обоссаный тоннель ни ногой. Не наше это дело, значит, и ворошить его не надо.
- Что-то ты злой сегодня какой-то. - заговорил Лапа, покосившись на Кирилла. - Чё эт ты так завелся то прям?
Пограничник, послушав Гришку, начал как то потихоньку смягчаться. А я в этот момент тупо хлопал ресницами и не мог понять, что же могло так сильно задеть Кирилла.
Наконец, сведя с меня свой хмурый взгляд, пограничник откашлялся, видимо понимая, что и вправду вспылил:
- Ну, да, да, есть такое. Че то бес попутал. Забыли. - здесь Кирилл сделал небольшую паузу, а затем вдруг негромко усмехнулся. - Сергей Сергеича вспомнил просто. Блин...
Сергей Сергеевич Рожин занимал пост замначальника станции на кольцевом Проспекте Мира, и сейчас, в период временного отсутствия нашего основного начальника, фактически единолично руководил всеми возможными делами.
Впрочем, судя по всему, это не доставляло ему никаких неудобств. А вот нам - да. Рожин был шефом строгим и весьма требовательным, поэтому все его указания иполнялись сиеминутно, бесприкословно, и их всегда тяжело было оспорить. Поэтому, когда Кирилл вдруг упомянул имя Рожина, в моей голове сложился паззл, что последний их разговор видимо прошел не складно.
- Да-а-а, с приказом, конечно, ты метко попал. - примирительно согласился я. - Рожин меня вообще, по-моему, не переваривает.
Лоб Кирилла снова разгладился, и он, блуждая серьезным взглядом где-то в стороне, словно перебарывая себя, не охотно признался:
- Да не... Честно, я бы и с приказом в этот драный тоннель не пошел. Под трибунал отправлюсь, но туда не пойду.
- Во-во. - согласился с Кириллом Лапа. - И я тоже. Слух, Данька, а ты это серьезно что ли говорил, про пойти и проверить? Просто, мы говорить то говорим, а так... Жизнь одна. Стоит ли ради любопытства единственной своей жизнью рисковать?
Я ненароком замялся, разглядывая лица смотрящих на меня Лапы и Кирилла. Слова то, конечно, правильные, жизнь безусловно стоит беречь, и я понимал это не меньше остальных, но всё равно как-то колебался...
Ведь, в отличие от них, я в каком то смысле и вправду был готов рискнуть жизнью ради любопытства.
Впрочем, я не успел ничего ответить, ведь нас вдруг вежливо окликнул не громкий старческий голос откуда то позади.
Лапа и Кирилл не торопясь обернулись на зов, с характерным побрякиванием автоматов и снаряжения. А мне и разворачиваться не пришлось, ведь я стоял лицом к подошедшему к нам гостю, будучи чуть позади своих товарищей.
Перед нами стоял не высокий старичок шестидесяти лет в темно-зеленой обшарпаной телогрейке, черной меховой шапке и, что бросалось в глаза сильнее всего, с удивительно белой седой бородой, которая накидывала ему еще пару лишних лет. Через плечо у него был перекинут толстый баул, разбухший от вещей.
- Здрасьте. Я эт самое, через границу. - торопливо проговорил пожилой человек, поправляя лямку баула.
Поклажа была явно не легкой.
- Сюда проходите. - скомандовал Кирилл, указав ладонью на деревянный стол справа от нас.
Мы потихоньку разошлись по постам: Я на пару с Кириллом встал у входа на эскалаторы, так же как он перетянув свой табельный АКС-74У со спины на грудь, а Лапа в свою очередь уселся за стол, к которому послушно подошел старик челнок.
- Ваши документы! - коротко произнес Гришка, расчищая на столе место от стопки бюрократических записей на пожелтевшей бумаге и толстого блокнота-ежедневника для ведения транзитного учета. - Багаж сюда на досмотр.
Старик без вопросов выполнил обе просьбы, и Лапа, бегло пройдясь взглядом по паспорту челнока, принялся за осмотр его клетчатой сумки, попутно уточняя нужную нам информацию. Гришка, будучи уже на опыте, успевал делать несколько дел за раз.
- Откуда и куда направляетесь, цель визита коротко изложите.
- Тык это, транзитом я. - не мешкая, ответил старик. - С Алексейки до Новослободской да обратно потом. Торгую маленько.
Лапа утвердительно угукнул, а затем закрыл застежку на бауле, убедившись, что челнок везет с собой только грибы и чай, разлитый по трехлитровым банкам.
- Хорошо, раз торгуете. - ответил Лапа, когда челнок снова взвалил сумку себе на плечо.
Сам он в этот момент уже отмечал очередного гостя в транзитном журнале.
- И что, и как там на вашей Алексеевской дела обстоят? Бомжуете?
Лапа усмехнулся, подняв взгляд на старика, который как-то даже растерялся от такого вопроса:
- Ну как, что ж вы такое говорите то, нет уж, конечно. Ничё, живем потихоньку, чем богаты - тому и рады. Наоборот даже получше жить стали, чем допрежь.
Гришка о чем то заметно раздумывал, отрывисто постукивая задней стороной карандаша по столу. В какой то момент он посмотрел на меня, передумал, и перевел взгляд на Кирилла. Я не понимал, о чем они переглядываются, но Кирилл отчего то вдруг едва заметно кивнул Лапе, и тот снова сфокусировался на челноке.
- Это хорошо, раз дела налаживаются. Значит, пошлину в пятьсот патрон осилите для прохода на кольцевую.
Здесь то я и осознал, что это были за переглядывания. Пятьсот патрон - это много даже в контексте ганзейских пошлин, и, как правило, сумма для прохода через таможню обычно составляла раза в два меньше. А пятьсот патрон для среднестатистического жителя Алексеевской и вовсе звучало, как приговор к банкротству.
Меня слегка передёрнуло от подступающего чувства не справедливости, и я бросил возмущенный взгляд на Лапу.
Старик в это время, широко раскрыв глаза, скорее всего очень надеялся, что ему просто послышалось:
- Вы извините, у меня стокмо нету... Мне как то ведь возвращаться нужно будет, а за обратный путь у вас тоже уплачивать полагается. Я вам если сейчас эти патроны уплачу, то я как вернусь то? У меня не хватит на обратный путь уплатить!
Гришка откинулся на спинку стула и развел руками, будто с какой то скрытой издевкой:
- А у нас по уставу всё: Какую сумму начальство установит, такую челнокам оплачивать и полагается. С нас спросу нет, мы только контролируем, кто проходит, а кто остается.
- Ну товарищ начальник, - умолял челнок. - Единова то хоть сделайте скидку, а. Христа ради прошу! На обратном пути не доплаченное завезу, могу в залог оставить здеся что-нибудь!
- Да я бы и сам рад, - как можно учтивее ответил Гришка. - Только если мы вам сейчас скидку организуем, тогда другие, думаете, не потребуют? Потребуют! И похлеще вашего. Им, может, даже больше на кольцевую нужно. Извините, никак не можем ничего в цене скидывать. Запрещено.
На старика заметно нахлынула волна возмущения и в то же время осознания своей беспомощности в этой ситуации. Он то и дело смотрел по сторонам, как то междуметиями вздыхая, словно надеялся найти еще хоть кого-нибудь, кто собирается проходить через границу. Но в переходе сейчас были только мы одни.
- Ну как же ж так то, а! - обиженно восклицал челнок, взмахнув руками. - И как быть теперь!? Когда цена то поменяться успела, давеча только спрашивал у других барахольщиков, мол ладом, не ладом всё, а тут оно ончо у вас! До гола что ли раздевать потом будете!?
Кирилл сделал уверенный шаг к несчастному торговцу, буквально посмотрев на него сверху вниз, благодаря своему внушительному росту. По сравнению со старым челноком, Кирилл выглядел так, словно мог убить его одним ударом приклада.
- Тихо. Соблюдайте порядок. Если будете здесь истерику устраивать - завернём, и с базара пинками полетите. Доступно объясняю? Про кольцевую вообще забудете.
На старика Кириллины слова, как ни странно, возымели скорее обратный эффект. Никакие угрозы не могли заставить этого пожилого человека отказаться отстаивать свою правоту.
- Ах пинками, грите, полечу!? - метал громы и молнии челнок. - Токо попробуй, сопляк! На старика напасть!
Я подошел к Кириллу, взяв его за плечо и оттягивая назад от недовольного торговца, от греха подальше.
- Всё, короче, Киря, вяжи его. - вдруг скомандовал Лапа, поднимаясь из-за стола. - Он дурь везет.
Кирилл, скинув мою руку, сразу же взялся за дело, скрутив беззащитного деда и приставив его лицом к стенке перехода.
- Чего творите! Творите то чего, вы! Фашисты! Какую я дурь везу, вы где ее откопали, дурь эту!? Чай я везу, да грибы! Откуда у меня дури взяться то!! Позовите офицеров! Старших позовите сюда!
Я подошел к выходящему из-за стола Лапе, схватив его за предплечие.
- Ты что делаешь, вы с ума оба посходили что ли? - вполголоса ругался я. - Покажи дурь, раз нашел. Или отпускайте. Это же беспредел уже!
- Спокойно, Данька, спокойно. Че ты кипятишься то сразу? - так же тихо отвечал Лапа. - Дури нет, но ща она у него появится. Не парься ты, мы же не собираемся реально с ним че то делать. Так уж, припугнем, он нам пульки отсыпет, и отпустим. Че думаешь, он правду что ли говорит, мол ему не хватит туда-обратно? Если че на радиальной поторгует, не прям жизненно важный товар перевозит.
Не успел я ответить Гришке, как меня уже окликнул Кирилл:
- Данила, сюда подойди, помощь нужна! Быстро только!
Недовольно посмотрев на брата, давая понять свое отношение к его словам, я, звеня снаряжением, быстрым шагом отошел уже к Кириллу, который находился рядом с упирающимся головой в стенку челноком. Его руки были заведены за спину, ноги расставлены на ширине плеч, а тело находилось в наклоне. Сам он уже ничего не говорил, а только кряхтел и сопел, пытаясь нормально стоять в неудобной позе. Кирилл затягивал на его руках хомут-стяжку, за неимением наручников, и, как только закончил, повернулся ко мне:
- Посторожи этого, пока мы сходим... - пограничник не успел придумать отмазку. - Короче за снарягой дополнительной для задержания сходим. Давай, не подводи только.
И, хлопнув меня по плечу, Кирилл ретировался, по пути присоединившись к Лапе, идущему к эскалаторам. Долго ждать их ухода не пришлось, и вскоре мои товарищи скрылись из виду, поднявшись на кольцевую Проспекта Мира.
Я остался с арестованным челноком один на один.
Мне трудно описать то горькое восприятие ситуации, в которой я тогда оказался. В этой жизни мне меньше всего хотелось быть соучастником с людьми, которые подкидывают челнокам дурь, что бы потом вымогать с них деньги. Неужели война убила не только больше половины населения Москвы, но и всю человечность в оставшихся выживших? Мне совершенно не хотелось в это верить, но мой опыт всё чаще и чаще старался убедить меня в том, что это правда.
Впрочем, даже если это в самом деле было так, потакать своим до преступности ушлым коллегам я всё равно не собирался.
- Завтра. - бросил я, как можно скорее снимая с запястий челнока сильно затянутый хомут-стяжку.
- Че-о?... - не понял старик.
- Сейчас вы быстро уйдете, и придете завтра. Завтра уже не наша смена, там будут другие люди. Через них точно пройдете.
Как только я освободил потенциального арестанта из его пластиковых оков, он нерешительно развернулся ко мне, и, подобрав с земли свой баул, закивал головой:
- Хорошо-хорошо! Хорошо тогда! Так, а сколько за это надобно то вам, я давайте сейчас тогда найду только...
Здесь челнок начал было открывать свой баул, что бы, видимо, достать оттуда патроны, но я тряхнул головой и остановил его:
- Не, не, не надо, уходите быстрей, пока еще возможно такое.
Старик остановился, подняв удивленный взгляд на мое лицо:
- А как тогда, а пошто ты меня освободил то? А тебе самому за это не будет ничего?
- Нет, не будет.
Старик еще раз кивнул, только уже медленнее, и просветлел:
- Пускай тебя Бог хранит, парниша. Если свидимся, отблагодарю! - сказал он.
А потом, грустно улыбнувшись, с какой-то отеческой гордостью добавил:
- Защитник! Настоящий русский солдат!
После этих слов, челнок наконец поспешил уйти из перехода, подальше от нашей таможни, а я, оставшись в одиночестве, вдруг задумался над его словами.
Неужели я, рядовой сотрудник службы безопасности, и вправду заслужил такое звание? Кого я вообще по настоящему защищал в последнее время? А можно ли меня вовсе называть солдатом? Может, я просто охранник? Ну или сталкер. Всё таки, это разные вещи. То, что ты умеешь стрелять - не делает тебя солдатом. Солдатом тебя делает только сила духа, бесконечно укрепляемая горячим желанием защитить. Правда, отчего то у меня до сих пор не было какого-то четкого понимания, что, или кого я хочу защитить...
От размышлений о высоком меня оборвали быстрые шаги со стороны эскалатора. Мои коллеги возвращались, и я точно знал, что они будут совсем не рады меня видеть.