Светлый мальчик

  Бежать по безумным Берлинским улицам среди ночи в бомжовском прикиде — это однако. Все уже спят, а я решила выпендриться и после дня тренинга пойти домой в таком же маскараде — что мне теперь? Весь день берлинцы смотрели на меня, как на диковинку — грязная, вонючая бомжичка, распевающая непонятные песни на санскрите, впрочем название языка они врядли знали, но многие давали деньги за мою счастливую улыбку. С языком у меня пока не очень, а их сленговые бытовые выражения для меня вообще как какафония, а не речь. Все было хорошо, пока страх вдруг не ворвался в мою грудь раздирая ее изнутри и диктуя ногам одну команду — бежать, бежать, быстрее бежать.
Я испугалась не столько пьяной толпы подростков, направлявшихся ко мне с явной целью и улюлюканьями. Я боялась самого своего страха и бежала так, что потерялась. В конце концов я залетела в метро спрыгнула на рельсы и забралось в тоннель. Сердце колотилось так, что в моей голове был слышан только стук. Приближался поезд и я нырнула в некоторую выемку в стене, которая оказалась винтовой лестницей. И я стала взбираться наверх. Ступеньки были крутыми и через два оборота вокруг лестницы я уже ползла по ней, карабкаясь и задыхаясь.
На третьем пролете до меня дошло, что это вентиляция и я заглянула в отверстие уходящей вдаль вентиляционной трубы. Какой же у меня был шок, когда я чуть рукой не наступила на белесую головку маленького ребенка. Среди кучи старых и вонючих тряпок спал маленький мальчик лет 5и. Мои глаза были размером с гранат и моргали уже у меня на темечке, я хотела тихонечко сбежать от мелкого бомжонка. Как только я шелохнулась, он поднял на меня свои сонные глазки и тут же прижался так крепко, что я едва могла вдохнуть.
Мамочка! Мамочка! Ты пришла! Я знал, что ты придешь за мной! Я знал, мамочка! А папа так ругался, он говорил, что тебя больше нет, что ты не придешь, что мы тебя закопали! Мамочка, а я знал что ты придешь!
Я плакала. Прижимала его к себе и плакала. Бедный малыш! Что же должно было случиться такого, что он сбежал из дома сюда. Он еще что то говорил, но даже так было понятна его безграничная тоска по маме. Я не смогла объяснить ему, что я не его мама. Смотрела в чистые, светлые, чуть припухшие от слез ясные глазки и сама плакала.
Мамочка, теперь мы можем спать дома! Я так ждал, что ты придешь! Пойдем домой, мамочка, пойдем спать дома!
Он крепко держал мою руку и шел по вентиляционной трубе, а я следом ползла за ним. Временами мы останавливались — он снова начинал плакать, прижимался ко мне и просил, чтобы я только его не оставляла. А у меня и в мыслях не было, что я могу его оставить. У меня вообще мыслей не было.

Мы зашли в подъезд. На секунду дом показался мне знакомым, но я не могла знать наверняка ведь это был лишь мой второй день в Берлине. Он тихонечко открыл входную дверь. И мы на цыпочках пробрались в спальню.
На детском стульчике, прижимая медвежонка к себе дремала пожилая женщина у пустой кровати.
Бабушка, я маму привел! МАМУ привел! Вот мама, вот мама!
Он прижимался ко мне и теребил бабушку, которая спросонья ничего не могла сообразить. В ее взгляде был испуг, бездонное горе и некоторое облегчение, видать от того, что внук нашелся.
Когда немая сцена закончилась и бабушка первой нашлась -
Что же ты, Генрих, с мамой так долго гулял? Мы с папой тебя потеряли! Иди ко мне, малыш. - позвала она его, но он накрепко вцепился в меня, а я лишь пожала плечами. -Идите с мамой в душ и выпьем чаю- закончила бабушка.

Мама, ты меня искупаешь с уточкой?
Конечно! - ответила я с улыбкой и он помчался с визгом ура в ванную. Он такой забавный, отметила я про себя. Все время пока я мылась в душе, он сидел рядом с ванной и караулил меня. Бабушка перестала пытаться его оттащить и с опаской предложила мне пижаму. Я улыбнулась и поблагодарила ее.
Генрих провел меня в спальню и попросил ему почитать. Крепко обнял и все еще просил, засыпая, больше никогда не оставлять их с папой так надолго, потому что они очень сильно плакали. Все это время я ощущала лишь любовь к нему, к его бабушке, к их дому. Любовь и нежность. Они лились из меня не словами и не жестами, а текучестью и обжигающим ощущением счастья внутри. Малыш вернулся домой и горечи, что была в первую минуту нашей встречи уже и след простыл

Вернулся отец. Статный мужчина за тридцать. Он холодно посмотрел на меня сквозь свою усталость и спросил только об одном — где вы его нашли?
В вентиляции метро- честно ответила я.
Понятно, но вы же не будете ничего красть здесь или пользоваться положением? Вот вам 200 евро за то, что вы нашли мальчика и привели его домой.
Я заплакала. Я могу уйти. Мне есть где жить и что делать! Я не бомж! Я психолог и приехала на тренинг!
Отец опешил.
Мы сели, бабушка принесла чай и мы наконец смогли нормально поговорить.
Еще через минут двадцать приехал детский психолог, который наблюдал их с момента смерти матери мальчика.

Она возвращалась домой с работы и попала в аварию. Не справилась с управлением и влетела в дорожный столб возле метро. На похоронах у мальчика случился нервный срыв, и до сих пор не утихает. С ним работает психолог, но малыш никак не может принять тот факт, что мама больше не придет и каждую ночь зовет ее и плачет. Последние три недели он начал убегать из дома и искать ее по улицам один. Сколько бы его не запирали он всегда находил момент, чтобы удрать. Несколько раз его забирали из полиции в полной истерике.
Психолог сказал, что «заместитель мамы» для него может оказаться некоторой панацеей от чего бабушка и отец отчаянно вздохнули. Меня попросили остаться до утра, чтобы потом решить, что делать.
Может, когда мальчик проснется и увидит меня при свете дня, то уже не будет думать, что я его мама. Отец попросил написать мой адрес, чтобы привезти мне вещи — ведь кроме бомже маскарада при мне ничего не было. И увидев на бумажке название улице и номер дома поднял на меня глаза — это квартира напротив нас. С минуту мы оба молчали, поскольку не находили, что сказать, пока не рассмеялись. Я объяснила, что это квартира моего хорошего друга из России, которую я сняла на вермя стажировки в Германии.

Я пошла к малышу и легла рядышком на кушетке. Утром я осознала, что мне слишком тесно спать и обнаружила, что Генрих забрался ко мне и спит на моем животе клубочком. Во мне было столько нежности и бесконечной любви к этому малышу, в чью совсем крошечную жизнь пришла такая трагедия. Я лежала и молилась за него и за его семью искренне и с любовью. Хотя я и плохо знала, что такое молитва, но просто просила. Боже, если ты есть там на небесах, сохрани этого малыша и дай облегчение его семье.

Второй раз я проснулась уже от того, что Генрих звал меня завтракать. Бабушка с глубокой печалью в глазах поставила нам завтрак на стол. Тут маленький Генри стал шутить над бабушкой и мной. Он кидался салфетками, корчил мордашки и делал из слив очки. Мы смеялись.
Бабушка Урмила рассказала мне, что его мать Эрика— жена ее сына, тоже всегда шутила за едой и вообще была очень веселой и озорной. Малыш отказывался от еды, игрушек и все время плакал, требуя, чтобы вернули его маму.

Генрих принес мне красочный детский конверт, откуда торчали билеты во французский дисней ленд. Последний подарок мамы. Она обещала, что они полетят все вместе и погуляют по волшебному миру сказок. В наивных детских глазах был единственный вопрос — когда же мы полетим в мир сказок? Бабушка лишь отвела глаза.

Затем малой показал мне все все игрушки, напоминая маме где и как они были куплены. Я внимательно смотрела на него. Он вовсе не был похож на сумасшедшего. Очень ясно мыслил, смеялся, играл, лишь иногда на минутку задумывался вздрагивал и прижимался ко мне.
Зачем я оказалась тогда ночью на этой лестнице? Побежали я от кого-то или бежала за этим малышом? Случайно ли все это? Но главный вопрос — чем же все это закончится? Ведь моя стажировка не бесконечно, да и малыш не сможет всю жизнь быть в этой иллюзии. Признаюсь честно, единственное, что я знала наверняка, что я люблю этого кроху как своего собственного. Раньше у меня не было опыта длительного общения с детьми и я никогда особо не задумывалась хочу ли я иметь детей. Та ночь что-то во мне перевернула и теперь не столько даже я нужна была мальчику в роли мамы, сколько он был необходим мне.

После обеда мне нужно было в мою тренинг группу. Я подумала, что возможно коллеги помогут разобраться в ситуации и понять, что же делать дальше и решила взять маленького Генри с собой.
Бабушке оставила ключи от своей квартиры, документы и карточки, чтобы только она отпустила малыша со мной. Я могла ее понять, но не Генри, который укладывал в свой крошечный рюкзак машинки мишек и штанишки. Когда мы сели в такси, он спросил меня — Мам, мы поехали в Париж?
Нет, дорогой, мы поедем ко мне на работу. Мне нужно поговорить с дядями и тетями.

Минут десять он всех стеснялся и держался за мою юбку, пряча в ее складках свои изумрудные озорные глазюки. Психолог, который наблюдает мальчика вот уже 5 месяцев рассказывал моим коллегам, что это удивительный феномен мозга человека. В конце он добавил, что из этого случая может получиться отличная докторская диссертация.
Больше я туда не приходила. Такой волны негодования и возмущения я от себя не ожидала. Потом мой друг Ларс позвонил и объяснил мне, что малышу нужна помощь в любом случае и он согласен просто поддерживать нас на расстоянии советами, чтобы лишний раз не травмировать ребенка. К тому же мне нужна была практика, иначе меня просто могли выслать из страны.

Вечером мы еще раз обсудили все с отцом Генри и решили попробовать. Другого выхода и не было по большому счету. Стоило мне дойти до прихожей, чтобы пойти домой спать, как мелкий закричал в своей спальне. Мне снова пришлось спать на кушетке.
Утром Марк, отец Генри, перенес мои вещи в их квартиру, так у меня появилась своя комната в семействе Бонхель.
Все дни я проводила с мальчиком — мы читали, учились счету, алфавиту, играли с другими детьми и много гуляли по улицам. Генри поражал меня своим острым умом и тем, как красиво он складывал приключения их прогулок с мамой, когда у нее было время. Все рассказы начинались со слов — мама, помнишь мы.... Я словно проживала заново с ним все это время, которое он помнил мать, а у себя отслеживала еще одну тенденцию, которая начинала меня тревожить. Я все больше привязывалась не только к Генри, но и к Марку, его отцу. Я видела, как они оба счастливы, когда играют вместе. Просто наслаждаюсь тем, что смотрю на них.

В один из вечеров, когда мы были одни дома и за окнами была сильная гроза, я решила приготовить на ужин сыр. Мы играли в поход. Свечка под кастрюлей с фондю играла роль костра, вокруг были коврики, а из одеял мы собрали палатку. Папа сказал, что мы обязательно сходим в настоящий поход как нибудь. Мы вместе сочиняли сказку лежа в палатке. Генри и я лежали у папы на груди, а он басом рассказывал нам историю дальше. Мне было легко и спокойно, и чуть прикрывая глаза я вдыхала запах рубашки Марка. Малыш уснул.

Хорошо, что ты появилась — Тихо сказал Марк. - Я уже был в отчаянии и не знал что делать. После гибели Эрики мне было тяжело, хотя я до сих пор не знаю любил ли ее. Мы слишком быстро сблизились, затем почти сразу появился Генри и мы с головой ушли в заботу о малыше. Наверное любил, но я не ощущал утрату так сильно, как Генри. До сих пор во мне живет чувство вины, что я не тоскую по ней, как бы кощунственно это не звучало. Эрика всегда была ходячим праздником, а я уставал от этого и мы ругались.

Я приложила палец к его губам, чтобы он замолчал.
Какая разница что было? У вас с ней есть Генри и даже ее смерть ничего в этом не поменяла.
Часть ее души всегда будет жить в нем. У тебя есть он и ваш сын нуждается в тебе ничуть не меньше, чем в матери. А если бы еще и ты был так же безутешен как он, то ребенку совсем бы не на кого было опереться. В паре, если один уходит, всегда остается только тот кто сильнее. Мы никогда не знаем, для чего жизнь нам дает ту или иную ситуацию. Ты любишь сына и продолжай любить. Со временем он осознает, что его мамы действительно больше нет с ним и тогда ты нужен будешь ему сильнее, чем когда бы то ни было.

А сейчас ему нужна ты, но, право, мне ты нужна больше. - Сказал он и сжал губы.
Это пройдет, это просто стресс. Год после ее смерти тебе лучше быть одному. Вернее вам двоим с Генри- Я так торопилась в этих словах, что сделала несколько ошибок в одной фразе на чужом языке, но Марк хорошо понял меня.
Еще почти пол года....- вздохнул он, увидел в моих глазах испуг и улыбнулся. Он меня прекрасно понял — и то, что я сказала, и то, что не смогла сказать. Я покраснела, но он лишь погладил меня по волосам.
Я понимаю, что ты все это делаешь ради него. Я не нашлась, что ответить и вылезла из палатки.

Через неделю, когда мы с Генри гуляли в парке, к нам подошла пожилая пара. Это были родители Эрики. Я представилась няней, но они уже все знали, это мой друг Ларс попросил их об этом. Генри очень рад был видеть бабушку с дедушкой, но как то настороженно смотрел то на них,то на меня. Они принесли семейную фотографию — бабушка, дедушка, Марк, маленький Генри и Эрика и ее платок, в котором она изображена на фото. Он взял платок, понюхал его и мое сердце сжалось. Я вдруг почувствовала острую боль от того, что Генри не мой сын и что это все не моя жизнь, но сдержалась.

Мы с ним вдвоем сели на лавочку. Он серьезно посмотрел на меня и сказал-
Я понял, ты не моя мама. Моя мама на небесах. Я очень скучаю по ней. Ты отведешь меня к ней?

Мой дорогой, ты совершенно прав. я не могу тебя отвезти к ней, но твоя мамочка всегда с тобой.

Она мне часто снилась и я убегал играть с ней, пока ты не пришла. Она позвала тебя, чтобы ты была со мной. Как тебя зовут?

Ирина. Да, нам вместе было весело- улыбнулась я.
Ты же придешь еще поиграть со мной?С тобой весело, как с мамой и папа тебя любит. Но я так хочу к маме. Отведи меня к ней, пожалуйста.

Родители Эрики отвезли нас на кладбище. Генри положил мамин платок на могильный камень и тяжело вздохнул.
Жалко, что мы с мамой больше не поиграем, но она же и там любит меня. Правда?
Правда, милый, правда. Она всегда будет любить тебя.

А она сильно расстроится, если ты будешь теперь моей мамой? Ты веселая.

Мама у тебя одна, но я тоже очень очень люблю тебя.
Ира, что же будет? - он смотрел своими ясными глазками на меня и ждал ответа,а я могла лишь покачать головой. Я не знаю. Мне нужно будет уезжать совсем скоро, но я буду приезжать к тебе, если ты захочешь.

Малыш ничего не ответил, лишь крепко прижался ко мне и заплакал. В это время подошел
Марк и обнял нас. Ему позвонили родители Эрики и он тут же поехал за нами. Я стояла обессиленная, не ощущая уже ни горя ни радости, ни облегчения. Марк поддерживал меня, иначе я бы просто упала в обморок. Когда то это должно было закончиться и этот момент настал.
Ира, а мама меня услышит, если я буду с ней говорить?
Конечно услышит малыш — покивала я.
Он подошел к могильному камню и о чем-то очень тихо с ним говорил. Затем поднял на нас с отцом свои ясные глазки, улыбнулся мы позвал нас домой.

Ларс отдал мне мои билеты — завтра я должна улетать. Я просто смотрела как пейзаж за окном движется и думала об одном — сон все это или реальность?