Когда ветры забывают имена

Сто пятьдесят седьмой год правления династии Му. Пятнадцатый год шестидесятилетнего цикла. Год земляного тигра.

Западный край леса гудел человеческими голосами. В тишину, где обычно слышались лишь крики птиц и шелест травы, грубо вторгся дворцовый шум: треск ломающихся веток, звон лопат, хриплая ругань. Евнухи в тёмно-синих тели* шли цепью, раздвигая кусты, заглядывая в каждую тень. Земля под их ногами была взрыхлена, а листва смята. Звери давно разбежались — кто в норы, кто в чащу.

*Тели — длинная распашная кофта, верх и низ которой кроятся отдельно, подол плиссируется и свободно колышется при ходьбе.

Лишь одна пара тигриных глаз из глубины леса следила за ними, отражая пробивающийся сквозь ветви солнечный свет.

Позади цепи евнухов катилась расписная гаочэ*, скрипя лакированными колёсами. Шёлковые шторы на окнах колыхались, и из узкого прореза раз за разом высовывалась кругленькая голова главного евнуха в красных одеяниях.

*Гаочэ (高车) — высокая крытая колесница знати.

— Живее! — сиплый голос привычно переходил на визг. — Три дня в дороге, а вы всё землю нюхаете! Вдовствующая императрица вам за такую расторопность не только головы отрубит, но и род до седьмого колена проклянёт!

Он отхлебнул остывшего чая, поморщился, снова высунулся и еще более противным голосом добавил:

— Под каждым камнем, под каждым цветком, под каждым листком смотрите! Вон там, под корнями! Быстро, быстро!

Евнухи недовольно переглядывались, но лопаты в руках двигались ещё быстрее.

Позади гаочэ тянулась вторая повозка, попроще, но всё же аккуратно расписанная. Лошади, запряжённые в неё, фыркали от сырого лесного воздуха, время от времени мотая головами, чтобы стряхнуть назойливых мошек.

Внутри повозки, на сиденье обитом красным бархатом, развалился молодой мужчина двадцати трёх лет. Его тёмные, густые волосы, рассыпавшись по спинке, почти сливались с материалом. Серые глаза лениво следили за мелькающими за окном деревьями, и от однообразной картины его начало уже ощутимо подташнивать.

— И зачем вдовствующей императрице это понадобилось... — почти беззлобно протянул он, закинув руки за голову. — Женить собственного сына на мертвячке — разве мало живых проблем во дворце?

В повозке сидели трое: генерал пограничной армии империи Цинь и двое его полководцев. Каждый из них был чистый, как нефрит и прозрачный, как лёд*. Их выдернули с военного лагеря, где ещё вчера свистели стрелы и гремели учебные копья, и отправили в лесную даль по личному приказу дворца. Поэтому все трое были в парадных цзюньфу*, с оружием за поясом, как на смотровой, а не в походе.

*Идиома; так описывают человека с безупречной репутацией и безукоризненными моральными качествами.

*Цзюньфу (军服) — военная одежда: плотные ткани, доспехи, форменные украшения.

— Что ты теперь будешь делать, князь Юэ-цзюнь? — спросил Юн Шан генерала, одновременно переводя взгляд на друга, и, не выдержав, щёлкнул того по затылку. — Сядь нормально. Ты не в чайной у ворот казармы.

Бэй Ян, полководец с горящими красными волосами, который уже почти сполз на пол, любуясь кронами деревьев, встрепенулся. Он погладил ушибленную макушку, смерил Юн Шана мрачным взглядом и нехотя выпрямился.

— Мы сейчас не в лагере, а я, между прочим, на заслуженном отдыхе, — проворчал он и, отвернувшись от друга, окинул взглядом третьего пассажира.

Генерал Му сидел по другую сторону повозки. Он подпер подбородок рукой и смотрел куда-то мимо своих товарищей, будто через узкое окно видел не лес, а вовсе иной мир. Светло-зелёный цзюньфу сидел на нём безупречно. Каждая складка, каждый шов подчёркивали прямую спину и военную выдержку. Брови Бэй Яна дернулись.

— Му Лин, не молчи, — не выдержал он. — Что ты будешь делать, если они правда найдут... это?

Слово прозвучало глухо. Никто не решился уточнить. «Это» — их троих, да и всю пограничную армию, давно уже тревожило, как соринка под веками. Приказ, спущенный сверху, был ясен: найти захоронение шаманской «невесты» и сопроводить её в резиденцию. Но в том, что подразумевалось за этим браком, слишком сильно ощущался привкус наказания.

Му Лин не отрывал взгляда от золотой пуговицы на бархатной подушке.

— А что мне остаётся? — спокойно ответил он. — Приказ есть приказ.

Он уже успел смириться. Вдовствующая императрица решила, что средний сын, никогда не бывший её любимцем, вполне может стать связующим звеном между двором и тем, что осталось от шаманского мира. Официально это подавалось как попытка умилостивить духов, снять хотя бы часть проклятия с земель трёх племён, где под слоем крови всё ещё спали богатейшие жилы руды. Для неё это был политический шаг. Для него мог стать приговором. Какой ценой обернётся этот союз вдовствующую императрицу волновало меньше всего.

Приказ всколыхнул всю пограничную армию. Начиная от рядовых и заканчивая полководцами, каждый — только в шатрах, только шёпотом — проклинал решение двора. Генерал Му был для них не просто сыном императрицы: героем войны с Чжао, человеком, которому за спасение пограничных земель даровали титул князя и резиденцию. После болезни старшего сына многие видели в Му Лине возможного наследника, и именно это больше всего раздражало его мать.

Чем сильнее вдовствующая императрица показывала своё недовольство средним сыном, тем мрачнее становилось будущее в глазах народа. Империя Цинь едва пережила войну с Чжао и не выдержала бы ещё одной — ни внешней, ни внутренней. Все понимали: стоит армии открыто возмутиться, и империя рухнет быстрее, чем поспеет новый урожай на полях.

В сознании всплыл Сюэфэн* — дом, где ветер знал его лучше, чем те, кто называли себя семьёй. Сун Бо, верные слуги, солдаты — они не заполняли пустоту, но делали её терпимой. Там всё было ровно настолько тихим, насколько ему было нужно. Му Лин коротко втянул воздух, пытаясь не выдать, как тяга к этой простоте тянет его обратно.

*Сюэфэн (雪风) - Снежный ветер.

— Тебя совсем не задевает, что ты женишься на мёртвой шаманке? — взорвался наконец Бэй Ян. — Не на живой деве с веером и приличной родословной, а на той, кого сначала откопают, а потом оживят с помощью запретных свитков!

Он резко вскочил, забыв, где находится, и с глухим стуком вписался головой в потолок повозки. Ругнувшись, плюхнулся обратно и зашипел, потирая ушиб.

— Бэй Ян, — грозно произнёс Юн Шан, — Ещё раз так дернёшься — я привяжу тебя к лавке.

Красноволосый с обиженным видом продолжал держаться за голову, но не унимался:

— Да как он может так спокойно сидеть?!

— Поэтому ты и не станешь генералом, — сухо отозвался Юн Шан. — Нервов не хватит.

Он с трудом сдержался, чтобы не заломить другу руку и не прижать его к месту.

— Ты тоже пока не стал, — мгновенно отозвался Бэй Ян и, уловив знакомое слово «генерал», тут же повернулся к нему всем корпусом.

— Во-первых, я туда и не мечу, — секундная пауза, темно-карие глаза на мгновение закрылись, а из плотно сжатых зубов с шипением выдавилось, — А во-вторых, хватит тыкать пальцем!

— И что ты мне сделаешь, полковник "Открой окошко, милая кошка"?

Му Лин перевёл взгляд с бархатной подушки на своих подчинённых, и в уголках его глаз мелькнуло что-то вроде интереса.

— Князь Юэ, вы помните поход на гору Цзюйшань? — Бэй Ян удерживал ладонью лоб Юн Шана, не давая тому дотянуться до своего рта. — Когда вы ушли спать, а мы остались допивать...

— Не смей, — прошипел тот, — Чума болотная, я тебе...

— Так вот, — продолжал Бэй Ян, с трудом сдерживая смех, — Наш доблестный полковник так напился, что когда мимо проходила трактирщица, он ей выдал: «Раскрой окошко, милая кошка». При всем народе. Девушка, бедняжка, покраснела до ушей, треснула его по голове подносом и улетела на кухню!

Му Лин едва заметно приподнял бровь.

— То есть ты предложил ей... — он не договорил, но смысл был очевиден.

— Князь Юэ! — Юн Шан чуть не взвыл. — Да нет же! Мне стало душно, наш стол стоял у двери, а язык просто... заплёлся.

— Настолько, что это до сих пор за тобой тянется, — рассмеялся Бэй Ян, хлопнув его по плечу.

Звонкий хлопок ладони по спине, громкий хохот и возмущённый вскрик полковника на секунду заполнили повозку. Но всё это разом оборвал голос снаружи:

— Нашли!

Повозка дёрнулась и остановилась. Палатки и занавески качнулись. Впереди у раскопа лопаты замерли над землёй. Главный евнух откинул штору, выбрался наружу и почти бегом засеменил вперёд, к месту, где в рыхлой земле уже показались первые следы дерева и металла.

— Князь Юэ-цзюнь! — он обернулся к повозке с военными. — Мы прибыли. Гроб вот-вот поднимут. Желаете остаться или увидите всё лично?

— Я выйду, — спокойно ответил Му Лин.

Он взял с сиденья ножны с мечом, задержал пальцы на рукояти, будто вспоминая, что сегодня он не во главе отряда, а всего лишь будущий жених. Затем поднялся и вышел наружу. За ним — Юн Шан и Бэй Ян.

Лес встретил их влажной прохладой и запахом сырой земли. Повозки остановились поодаль, так что до раскопа пришлось пройтись пешком. Там уже толпились евнухи, кто-то раздавал короткие команды, кто-то вытирал пот рукавами тели, кто-то только делал вид, что усердно работает.

Му Лин, Юн Шан и Бэй Ян остановились чуть в стороне, напротив раскопанной ямы. У края торчала металлическая табличка, наполовину засыпанная землёй. Генерал наклонился, провёл пальцами по ржавому краю, смахнув слежавшуюся пыль, и вгляделся в выцветшие иероглифы.

— Цзинь Ли, — прочитал он вслух. — Главный евнух, подойдите пожалуйста сюда.

Чень Лун, который как раз отдавал очередной приказ, внутренне вздрогнул, но быстро натянул маску спокойствия и поспешил к князю.

— Князь Юэ, вы звали? — он согнул спину чуть ниже должного, показывая уважение.

Му Лин был выше главного евнуха на целую голову и слишком сильно походил на своего покойного отца. Смотря на его походку, мимику и даже на зеленый цзюньфу*, Чень Лун порой и вовсе не видел между ними какой-либо разницы. Однако, несмотря на то как сильно он любил и уважал почившего императора, подобного с его средним сыном у него не случилось. Смерть императора, произошедшая четыре года назад, слишком сильно потревожила сердце старого Чень Луна.

— Вам известно, кого приказала откопать Вдовствующая императрица? — Му Лин выпрямился, положив табличку обратно на землю.

Чень Лун опустил глаза. Полусгнившая табличка с чужим именем и свежий приказ, запечатанный алой печатью, тяжёлым грузом лежали у него на совести уже которые сутки.

— Мне лишь передали, что нужно найти её, — осторожно сказал он. — В детали меня не посвятили.

Тем временем лопаты углубились ещё на несколько локтей. Наконец одна из них с глухим, вязким звуком ударилась о что-то твёрдое. Звуки на мгновение стихли — все перестали копать, прислушиваясь, не показалось ли.

— Ну чего вылупились? — тут же сорвался Чень Лун. — Дальше, но осторожнее! Не дай бог, крышку пробьёте — сами туда ляжете!

Евнухи зашевелились снова, уже аккуратнее. Земля сыпалась в стороны, проступали края деревянной крышки и металлические накладки, потемневшие от времени.

Наконец гроб показался полностью. Его подтянули к поверхности, подложили под нижние углы доски. Древесина была сухой, серой, в трещинах. По бокам проглядывали остатки резьбы — волнистые линии, напоминающие то ли дым, то ли воду.

— Отойти, — коротко приказал Чень Лун.

Евнухи расступились. Двое из них подхватили за края крышку и, с трудом, но уверенно, сдвинули её в сторону. Воздух над ямой дрогнул: разом вырвался холод, запах застоя, лёгкий привкус трав и дыма, будто когда-то в этом гробу сжигали благовония и не до конца прогоревшие нити.

Внутри лежала девушка. Пепельно-фиолетовые волосы веером расползлись по подголовнику и спускались ниже талии. Одежда бросалась в глаза сразу: это был не привычный ханьфу*.

*Ханьфу (汉服) - традиционная одежда китайского народа. Ханьфу состоит из длинной рубашки и юбки или штанов, часто с поясом.

Укороченная тёмно-синяя рубаха, обшитая тонкой серебряной нитью, едва прикрывала линию пупка. Широкие штаны, больше похожие на юбку, украшали такие же серебряные узоры — витые, как дым шаманских костров. Тёмный пояс на талии был расшит мелкими серебряными черепами, крыльями бабочек и странными завитками. На шее, запястьях и у пояса свисали круглые золотые украшения на тонких цепочках, тихо звякнувшие, когда крышку откинули окончательно. Ступни оставались голыми, неподвижно лежащими на выстланном темной тканью дне.

Му Лин сдержанно втянул воздух. Красота девушки была странной, чужой, опасной. Белая, как снег, кожа, тонкие черты, слегка раскосые глаза, прямой нос. Она не казалась мёртвой — скорее спящей. Но чем дольше он смотрел, тем сильнее накатывало дурное чувство. Голова тяжела, в груди, как накануне сильной грозы, сгущались тяжёлые тучи.

— Главный евнух, — первым нарушил молчание Юн Шан. — Каким образом вы собираетесь её... возвращать?

Он выбрал слово аккуратно, но оно всё равно прозвучало тяжело.

Чень Лун чуть расправил плечи, словно именно этого вопроса и ждал. Он медленно вынул из рукава свёрнутый вдвое свиток, зажатый между двумя тонкими дощечками из бамбука. Разворачивая, с уважением кивнул в сторону Му Лина:

— Вдовствующая императрица дала разрешение на применение запретных свитков ради своего среднего сына, князя Юэ-цзюня.

Слова повисли над ямой почти осязаемым грузом. Кто-то из евнухов шумно сглотнул.

С тех пор как по приказу императрицы были вырезаны три шаманских племени, мир вёл себя странно. Дао* словно потеряло часть своей опоры — мастера умирали при прорывах, стихии вспыхивали сами собой, а по ночам люди видели тени, похожие на живых. По всей империи говорили, что шаманская кровь отравила землю, оставив за собой большую трещину и теперь любое вмешательство в Дао может эту рану расширить.

*Дао — путь и сила мира; способность управлять стихией или принципом через развитие собственной ци.

Поэтому запретные свитки, связанные с любым Дао, теперь считались оружием крайней необходимости. Во дворце ими давно не пользовались: за такие вещи снимали с должностей, ссылали, иногда — казнили. Но если разрешение исходит от самой вдовствующей императрицы...

— Ваше высочество, — голос Чень Луна сделался мягче. — Не беспокойтесь. От вас потребуются лишь несколько капель крови.

Он шагнул вперёд и опустился в глубоком поклоне, протягивая свиток князю. Му Лин посмотрел на бамбуковые дощечки. Красная печать вдовствующей императрицы, её личный знак — тонкие, острые, как нож, иероглифы вспыхнули в глазах, будто кровь. Многие на его месте схватили бы документ, стали искать в нём лазейки, но он лишь слегка поднял руку ладонью вперёд.

— Раз приказ есть, — тихо сказал он, — Смотреть его мне уже ни к чему. Прошу, действуйте.

Чень Лун прижал свиток к груди.

— Слушаюсь, князь Юэ-цзюнь.

Ритуал к Дао смерти готовили быстро, но без суеты — с той осторожностью, с какой деревенские старики обходят могильные курганы. У края ямы по кругу воткнули десять толстых свечей, покрытых коричневыми потёками воска. Их зажгли от одного уголька — тёмного, почти чёрного. Чень Лун хранил его в жаровне отдельно от всего, словно боялся, что дым коснётся живого без нужды.

Над огнём поднялась терпкая, горькая дымка — смесь сухих трав, что использовали на погребальных тропах. Евнухи отступили, образовав неровный круг. Му Лин с двумя полковниками стояли за их спинами, молча наблюдая.

— Князь Юэ-цзюнь, — произнёс Чень Лун и вынул тонкую золотую пластину, острую, как игла. — Позвольте.

Му Лин протянул ладонь. Укол — быстрый и почти безболезненный. На пластине выступила алая капля, затем ещё одна. Чень Лун поднёс пластину к ближайшей свече. Кровь коснулась расплавленного воска — и пламя дрогнуло, будто узнало вкус живого.

— Кровь рода императорского, — негромко произнёс он, — Да раскроет тропу тем, чья душа застыла между смертью и возвращением.

Он повторил процедуру у двух других свечей. В воздухе повис запах палёной меди и чего-то сладковато-тяжёлого. Затем он раскрыл свиток. Там не было заклинаний. Только старые, жёсткие строки — формулы Дао смерти. Не просьба или приказ, а описания перехода. Законы, по которым мир различает живого и ушедшего.

Чень Лун поднял свиток обеими ладонями и начал читать. Звуки были хриплыми, сухими, словно шёлк, который рвут пополам. Это был язык, на котором говорят о конце пути — спокойный, но лишённый тепла. Он не зовёт — он напоминает.

С каждой строкой пламя свечей вытягивалось выше, будто ветер из-под земли гладил огонь. Воздух над гробом уплотнился, кто-то из младших евнухов сделал шаг назад, усилием воли удерживая дыхание ровным. Когда последняя строка сошла с губ Чень Луна, лес словно перестал дышать.

Дао смерти не ответило сразу. Пламя свечей склонилось в одну сторону — будто невидимая ладонь погладила их сверху. И только тогда в гробу что-то дрогнуло.

Пальцы девушки, до этого абсолютно неподвижные, слегка дёрнулись. Сначала один, потом второй. Шея напряглась, словно тело вспоминало, как держать собственный вес. Наконец веки вздрогнули — и медленно, тяжело приподнялись. Глаза, сперва мутные, словно покрытые пленкой сна, постепенно прояснились. В них проступил цвет — чистый, яркий, как зимнее небо в ясный день. Голубизна была почти болезненно прозрачной.

Чень Лун впервые за всё время по-настоящему выпрямился.

— Госпожа... — голос его прозвучал неожиданно мягко. — Как вы себя чувствуете?

Ответа не последовало. Девушка — шаманка, будущая невеста князя, — не спеша водила взглядом по лицам, склонившимся над гробом. Взгляды скользнули по евнухам, задержались на Юн Шане, пересеклись с насмешливым, но сейчас серьёзным взглядом Бэй Яна — и, наконец, остановились на Му Лине.

На миг в голубых глазах мелькнуло нечто похожее на узнавание. Не яркое, не явное — тонкое, неровное, как отражение в воде от лёгкой ряби. Затем исчезло, как будто и не было.

Голова гудела, в горле жгло. Грудную клетку стягивало так, будто на неё положили камень. С каждым вдохом этот камень становился чуть легче.

— Принесите воды будущей супруге князя Юэ! — выкрикнул Чень Лун, раздражённо махнув евнухам.

Кто-то сорвался с места. Девушка, не дожидаясь помощи, вцепилась пальцами в края гроба. Ногти впились в сухое дерево сильнее, чем позволяла бы хрупкая рука.

Госпожа? Супруга?

Ей протянули бурдюк с водой. Девушка молча кивнула, поднесла его к губам и начала пить короткими, торопливыми глотками. Вода была тёплой, чуть отдавала кожей — то ли от бурдюка, то ли от долгого ожидания. Но с каждым глотком голос глухого звона в голове стихал.

Когда вода закончилась, она замерла на мгновение, слушая, как внутри грудной клетки понемногу выравнивается дыхание. Потом отодвинула бурдюк, передала его евнуху, и, словно проверяя гибкость собственных суставов, аккуратно села.

Перекинув ноги через край гроба, шаманка ступила на землю. Холод, которого она ожидала, почему-то не ударил, а лишь мягко кольнул ступни. Девушка на мгновение задержала взгляд на собственных босых ногах — в них не было ни стыда, ни смущения. Скорее — привычность, как будто ходить так было ей естественно.

Затем она подняла голову и снова посмотрела на стоящих перед ней мужчин. Юн Шан держался подчёркнуто прямо, рука лежала на эфесе меча. Бэй Ян наклонился чуть вперёд, в глазах его читался живой интерес — не праздный, а оценивающий. Му Лин стоял ровно, не делая ни шага ни вперёд, ни назад. Лицо его оставалось спокойным, но в зрачках отражался и гроб, и её фигура, и тени от свечей.

Она сделала шаг вперёд, сокращая расстояние до длины вытянутой руки. Одно короткое движение — и в нём больше уверенности воина, чем застенчивости пробуждённой невесты. Скосила взгляд, вглядываясь в черты князя — острый подбородок, прямой нос, знакомая, до странного знакомая линия губ.

— Вождь... — голос прозвучал хрипло, но в нём не было дрожи. — Это ты?

Чень Лун едва не споткнулся на собственных ногах.

— Госпожа, — поспешно вмешался он, — Вы ошибаетесь. Перед вами князь Юэ, средний сын вдовствующей императрицы.

Девушка нахмурилась. Память отдавалась тупой болью. В голове всплыли рваные образы: тёмный лес, вязкая грязь, тяжёлое дыхание преследователей, звук натягиваемой тетивы, вкус металла во рту.

Казалось бы, еще только вчера она нашла идеальное место в лесу, чтобы передохнуть и немного вздремнуть, после нескольких дней без сна. Оглядываясь назад, на то место, откуда она недавно встала, Цзинь Ли задумалась. А задремала ли?

— Как долго я... пролежала там? — она опустила взгляд на раскрытый гроб, на собственные руки, словно ища подсказку в линиях ладоней.

— Согласно спискам захоронений и указу двора, — ответил Чень Лун, бегло пробежав глазами по свитку, — Пятнадцать лет, госпожа.

Пятнадцать лет.

Цифра легла на слух тяжёлым камнем. Время растянулось между сердцем и разумом, будто кто-то грубо перерезал его пополам и сшил снова, но не тем узлом. Пятнадцать лет — слишком много, чтобы помнить так отчётливо запах сырой земли под ногами и вес клинка в руке. Слишком мало, чтобы позабыть, каково это — командовать, а не подчиняться.

Она подняла голову. Голубой взгляд коротко задержался на рукояти меча за плечом Юн Шана, потом скользнул ниже, на ножны меча Му Лина. Она отмечала их почти автоматически: баланс, длину, удобство — так делает не невеста на своей первой прогулке с женихом, а человек, привыкший проверять оружие взглядом.

Губы едва заметно тронула улыбка — не женская, мягкая, а чуть ироничная, как у того, кто знает о войне больше, чем о браке.

«Пятнадцать лет... — подумала она. — А некоторые лица совсем не меняются». Эта мысль показалась странной даже ей самой — но спорить с ней не было сил.

Пламя свечей облизнуло свежевыкопанную землю. Ветер, будто наконец вспомнив о себе, тихо качнул вершины деревьев, и в кронах зашелестели листья. Над ямой, где ещё недавно лежала тишина смерти, теперь стояла живая фигура.

Приказ вдовствующей императрицы был выполнен. Но то, кто именно вернулся из-под слоя земли, едва ли соответствовало её замыслу.