Перерождение магистра тьмы

Боль пришла знакомой волной - глухой, терпкой, отдающей в виски. Не от удара. От звука. От того самого влажного хруста, когда чьи-то костяшки встречаются с твоими зубами. Кассиан клюнул носом вперед, колени сами подогнулись, подошвы скользнули по раскисшей осенней грязи двора клана Железного Корня. Он упал, и мир сузился до запаха сырой земли, перегноя и собственной крови на губах.

Над ним встала тень, перекрывая тусклое небо.

- Смотри-ка, - голос Бракка, старшего кузена, был густым от самодовольства. - Наш младший росток опять не удержался. Хлипкий.

Кассиан не видел его лица. Он видел только сапог - добротную кожу, начищенную до блеска, в отличие от его стоптанных башмаков. Сапог стоял в сантиметре от его руки. Вызов.

- Вставай, Кассиан! Не задерживай построение! - крикнул кто-то со стороны кузни. Голос был не злой, даже усталый. Просто констатация факта: ты мешаешь.

Никто не двинулся с места. Никто не вышел из ряда учеников, выстроившихся у мастерской рунников. Он был Кассиан из рода Дроу. Бедные родственники. Тихий укор клановой иерархии. Его отец, Горм, давно променял силу своего рода на дым зернового пойла и вечную злобу. А сын унаследовал лишь это - право быть грязью под ногами.
Он уперся ладонью в холодную жижу, пытаясь подняться. Пальцы наткнулись на твердое - рукоять его посоха. Простой дубовый прут, увенчанный потускневшим камнем-фокусировкой. Единственное, что связывало его с магией, хоть связь эта была тоньше паутины.

- О, он за свой прутик беспокоится! - Бракк фыркнул, и сапог опустился сверху.

Раздался сухой, отчетливый щелчок. Не громкий. Но для Кассиана он прозвучал так, будто внутри него самого что-то переломилось. Камень на конце посоха не взорвался - он просто рассыпался, как труха, с тихим шелестом. Деревянная рукоять треснула пополам.
Боль от разбитой губы вдруг ушла. Ее затмило другое чувство - ледяное, тяжелое, подступающее к горлу. Не горечь. Пустота. Та самая пустота, что копилась годами, капля за каплей.

- И без него толку было ноль, - равнодушно бросил Бракк, отшпиливая обломок ногой в сторону навозной кучи. - Меньше позоришь род.

Среди учеников кто-то коротко, сдавленно рассмеялся. Потом все разошлись. Построение, тренировка, жизнь - все это текло мимо. Кассиан остался сидеть в грязи, сжимая в кулаке два обломка того, что должно было стать его путем, его билетом из этой ямы. Он смотрел на них, и в его глазах не было слез. Там была лишь ровная, вымерзшая степь.
Он встал. Отряхнул колени с какой-то странной, механической аккуратностью. Подобрал обломки. И пошел. Не к мастерским. Не к общим дортуарам. Он пошел домой.

«Домом» называлась каменная клетушка, прилепившаяся к задней стене старых амбаров. От нее пахло всегда одним и тем же: сырым камнем, кислым перегаром и безнадегой.
Пустая жестяная кружка просвистела у самого его виска, звеняще ударилась о косяк двери и покатилась по полу.

- Опять? - хриплый голос отца, Горма, был первым приветствием. Мужчина сидел за столом, его лицо - багровое, одутловатое пятно в полумраке. - Опять в грязи лицом? Я ж говорил - не высовывайся, сиди тихо! Может, хоть на глаза не будешь попадаться старшим!

Кассиан промолчал. Он всегда молчал. Слова здесь были бесполезны. Они лишь подливали масла в огонь отцовской ярости. Он прошел в свою нишу - бывшую кладовку, теперь заваленную хламом и пахнущую мышами.

На пороге стояла мать, Мэйра. В ее руках - тряпица и деревянная чашка с водой. Она не смотрела на него. Ее пальцы, холодные и шершавые, прикоснулись к его лицу, начали вытирать грязь, аккуратно промокать кровь на губе. Движения были выверенные, привычные. Ритуал. Ее глаза, когда он все-таки поднял на нее взгляд, были пусты. Не было в них ни гнева, ни жалости. Лишь усталость. Такая глубокая, что казалось, она проедает ее насквозь.

«Я - их надежда», - подумал он, и от этой мысли стало физически тошнить. «Я - яма. Дно, которого они уже достигли».
Ночью, когда храп Горма заполнил каждую щель лачуги, а Мэйра, как всегда, задремала, сидя на табурете, Кассиан зажег краденый огарок сальной свечи. Пламя заплясало, отбрасывая гигантские, пляшущие тени на стены. Он достал из-под соломенного тюфяка сверток, зашитый в кусок промасленной кожи. Руки не дрожали. Внутри была та самая ледяная пустота, и она давала странную, железную твердость.

Свиток. Найденный месяц назад в руинах старой сторожевой башни на окраине владений. Язык на нем был мертв, буквы - чужими, крючковатыми. Но сила... сила веяла от пергамента так, что сводило зубы и звенело в ушах. Она обещала. Шептала. «Призыв Несгибаемой Воли», - гласило первое, что он смог разобрать. Ритуал обращения к духу-хранителю, к силе, не знавшей поражений. Последний якорь. Единственный шанс.

Он хотел не просто силы. Он хотел разорвать это вечное, давящее безмолвие вокруг себя. Хотел, чтобы имя «Дроу» перестало быть синонимом насмешки. Хотел видеть в глазах Бракка не презрение, а животный страх. Хотел, чтобы отец... чтобы отец просто замолчал. Навсегда.

Он, как тень, выскользнул из лачуги. Ночь была черной, беззвездной, ветер гнал по небу рваные клочья туч. Он шел не к родовому склепу - туда ему путь был заказан. Он шел на старое кладбище слуг, неприкаянных духов и тех, кого клан предпочел забыть. Место слабое, отравленное, но именно поэтому - ничье. И именно здесь, как подсказывало ему чутье, граница между мирами должна была быть тонкой, как паутинка.

Часовня святого Арниса, покровителя отверженных, была лишь призраком здания: крыша провалилась в нескольких местах, стены разъедали мох и плесень. Идеально.

На полу, где когда-то стоял алтарь, он расчистил руками пространство от мусора. Выложил круг из восковых свечей - последнее, что он стащил со склада. В центр положил два обломка своего посоха. Потом взял острый скол с того же камня-фокусировки, который теперь был просто булыжником, и, не моргнув, провел им по ладони. Теплая, темная кровь выступила мгновенно, закапала на дерево, на холодный камень пола.

Он развернул свиток. Слова прыгали перед глазами в неровном свете пламени. Он начал читать. Сначала шепотом, бормоча незнакомые гортанные слоги. Потом громче, вкладывая в них всю свою затаенную, вымороженную ярость, всю боль, все годы этого немого крика, что стоял у него в глотке.

- ...Я не прошу милости! - его голос сорвался, стал хриплым, рвущимся. - Я ТРЕБУЮ ДОЛГА! Услышь! Возьми мою верность! Возьми годы, что мне отпущены, возьми сам воздух из моих легких... но дай мне ГОЛОС! Дай мне ПРАВО заставить их ВИДЕТЬ! Я не прощу. Никогда. Отомсти за меня. Через меня. Именем моим. СДЕЛАЙ ЭТО!

Он вдавил осколок в рану на ладони со всей силы. Боль вспыхнула белым огнем, но он ее не почувствовал. Он чувствовал лишь хлещущую струю крови, горячую, живую, падающую на древний пергамент.

И мир... погас.

Не со взрывом. Не со светом. Его просто не стало. Свечи потухли разом - не от ветра, а будто их и не зажигали. Кассиан почувствовал, как уходит земля из-под ног, но он не падал. Он растворялся. Мысли, память о побоях, лицо матери, жгучее желание мести - все это отделялось от него, как сухая шелуха, и утекало в наступившую черную пустоту. Не было страшно. Было... тихо. Наконец-то абсолютно тихо.

«Так вот она, цена, - пронеслась последняя, угасающая искра его сознания. - Ладно...»

Сознание вернулось не вспышкой, а тлеющим угольком, затерянным в беспросветном мраке. Сначала - ощущения. Шершавый, ледяной камень под щекой. Свинцовая тяжесть в костях, ломота в каждом суставе, будто его протащили сквозь каменную дробилку. Запахи. Кровь. Запекшаяся, металлическая. Прах. Сырая гниль камней. И что-то еще... озон, запах пустоты после грозы, только древний, застоявшийся.

Оно - существо, теперь обитавшее в этой плоти, - попыталось пошевелиться. Мышцы откликнулись вяло, противно дрожа. Оно подняло руку перед тем, что должно было быть лицом. В бледном свете, пробивавшемся сквозь дыру в своде, увидело пальцы. Длинные, тощие, испачканные в грязи и бурых подтеках. Не его пальцы.

Память обрушилась лавиной образов. Холодных, как лед. Без эмоциональной окраски. Пьяное, багровое лицо. Пустые, усталые глаза женщины. Насмешливая ухмылка юноши в зеленом мундире. Постоянный фон - унижение. Голод. Тупая, ноющая боль где-то в глубине.
Обрывки чужой, оборванной жизни. Жалкой. Бесполезной.

Сущность, занявшая эту плоть, медленно приподнялась. Кости скрипели. Сердце стучало непривычно часто, мелко. Слабость пронизывала каждую клетку, отвратительная, органическая. Оно огляделось. Пепел, разметанный по полу. Истлевший, почерневший от крови свиток. Два жалких обломка дерева.

Обернулось... нелепой случайностью. Жалкой аварией, устроенной затравленным щенком в припадке отчаяния.
И тут это... рассмеялось. Звук был тихим, хриплым, рвущимся из нового горла. Не веселье. Это был смех абсолютного, леденящего презрения. К миру. К так называемой судьбе. К самому себе. В этом смехе была только одна вещь - кристальная, беспощадная ясность.
Оно встало на ноги. Ноги подкосились, но оно заставило мышцы замереть, выровнялось. Кассиан всегда сутулился.

Оно подошло к тому, что осталось от витража. В пыльном, потрескавшемся стекле угадывалось отражение. Юношеское, исхудавшее лицо. Фингал под глазом. Свежая ссадина на губе. И глаза... Глаза были те же. Но за ними теперь не тлел потухший уголек обиды. Там горел ровный, бездонный холод чужого, древнего ума.
Сущность прикоснулась кончиками пальцев к холодному стеклу.

- Хорошо, - прошептал Десмонд чужими губами, голосом, в котором не осталось ничего от Кассиана. - Что ж. Начнем с самого начала. С самого... дна.