Вальс
Храни мои следы в сердце –
Я вернусь по ним.
«Сияние», Немного Нервно
– Знаешь что, ангел? – говорит Кроули, когда очередная бутылка вина подходит к концу. – Под такую музыку надо танцевать, а не выпивать.
– Не думаю, что Шуберт подходит для гавота, – скептически хмурится Азирафель.
– Ты удивишься, ангел мой, но гавот – не единственный танец на Земле.
Кроули поистине змеиным движением сползает со стула, медленно, не сводя с Азирафеля спрятанного за темными очками внимательного золотого взгляда, обходит разделяющий их стол.
– Люди их много придумали – не без нашего участия, конечно, – привычная самодовольная усмешка. – К примеру... вальс.
Демон произносит это слово почти нежно, будто смакует его, перекатывая на языке. Наблюдая за его исполненными небрежного изящества движениями, Азирафель чувствует себя завороженным, но не может назвать это ощущение неприятным.
– Давай, ангел.
Кроули останавливается почти вплотную к Азирафелю, протягивает ему раскрытую ладонь – и тот будто впервые замечает, как удивительно красивы длинные изящные пальцы в золотых бликах свечей. Демон ни на миг не ослабляет своей брони, даже в магазине не сняв ни шляпы, ни неизменных темных очков, однако каждый его жест, каждое движение, каждый насмешливый взгляд сквозь черные стекла внушают доверие столь глубокое и безоговорочное, какое прежде Азирафель испытывал лишь к Ней.
– Я научу тебя.
Голос Кроули подобен черному бархату. В иной ситуации Азирафель мог бы даже решить, что его искушают, но одно лишь воспоминание о разрушенной церкви, о вырванном из мертвых рук портфеле с книгами, о небрежно брошенном «небольшое демоническое чудо – от меня» разбивает в щепки малейшие подозрения. Кажется, впервые за всё время их долгого знакомства Азирафель осознаёт, насколько он на самом деле дорог Кроули. А следом в его душе пробиваются нежные ростки осознания, насколько Кроули дорог ему. Но к этому, второму осознанию Азирафель пока не готов. «Мне нужно время, – решает он. – Немного времени... может быть, десять лет... или тридцать...»
А пока ангел вкладывает свою ладонь в загорелую руку демона – удивительно, как непохоже это чувство на простое дружеское рукопожатие...
Кроули тянет его вверх – легонько и ненавязчиво, хотя, несомненно, мог бы подхватить, как пушинку, явно смиряет свою привычную резкость ради комфорта Азирафеля.
– Левую руку сюда, – негромко говорит демон, всё с той же непривычной мягкостью опуская ладонь Азирафеля на свою шею. На несколько мгновений длинные чуткие пальцы задерживаются на руке ангела. Их невесомое касание так похоже на нежное поглаживание, что Азирафель чувствует себя почти смущенным, хотя наиболее смелая часть его натуры страстно желает продлить прикосновение. – А правую – так, – Кроули берет свободную руку Азирафеля в свою, так, что ладонь ангела надежно ложится между большим и указательным пальцами демона. Если существует в языке тела слово «защита» – то оно, несомненно, должно «произноситься» именно так. – Теперь, – Кроули поднимает их сплетенные руки на уровень груди, его голос звучит хрипло, почти взволнованно, будто и для него всё происходящее – впервые, – шаг...
Танцевать вальс оказывается не так сложно – в конце концов, за минувшие века Азирафель не раз видел, как это делают люди. Без труда освоив незамысловатые движения, ангел ловит себя на неподобающем наслаждении. Это не так страшно – за тысячелетия на Земле он привык позволять себе маленькие неподобающие слабости. А это... это лучше любой еды; любого вина; любой, даже самой редкой книги; и, о, это несомненно лучше, чем гавот. Отражение пламени свечей в черных стеклах очков, точно слабая иллюзия истинных глаз Кроули; спокойная сдержанная улыбка демона; соприкосновение физических оболочек, дарящее отчего-то неизмеримо приятные ощущения; запах кожи, металла, пепла и... почему от Кроули пахнет палёным?..
– Твои ожоги! – спохватывается Азирафель, отчаянно коря себя за рассеянность.
– О, я уже и забыл о них, – широко улыбается Кроули. – Вряд ли ты долго помнишь о том, как коснулся горячего чайника, – насмешливо добавляет он, встретив встревоженный взгляд Азирафеля.
– Но...
Демон поворачивает голову в сторону стола, на котором остались вино и свечи. Проследив за его взглядом, Азирафель в ужасе обнаруживает истинный источник запаха гари: одна из свечей упала, подпалив скатерть, и огонь стремительно расползается рыжими змеями по складкам светлой ткани. Однако прежде, чем ангел успевает хотя бы дернуться к столу, пламя затухает, скатерть снова цела, и даже свеча возвращается на свое место и вновь горит, чтобы светить.
– Небольшое демоническое чудо, – во второй раз за вечер повторяет Кроули со своей неизменной самодовольной улыбкой, сейчас отчего-то совсем не раздражающей. – Осторожнее с открытым огнем, ангел, – насмешливо предостерегает он.
Азирафель лишь неловко улыбается в ответ: похоже, на сей раз демон спас его дважды за один день.
***
У меня больше нет никаких дел:
Я храню твою тень.
«Сияние», Немного Нервно
Кожи на ступнях давно не осталось – истлела еще при первых шагах по освященной земле. Дальше церковь выжигала мышцы и кости – старательно, скрупулезно, по волоконцу, позволяя демону во всей полноте прочувствовать смерть каждой клеточки своего материального воплощения. Теперь же Кроули кажется, что под черной змеиной кожей его ботинок нет ничего, кроме оголенных нервов, щедро одаривающих хозяина болью в ответ на любое движение, при каждом шаге распространяющих по всему телу мучительные импульсы, будто смешавшие в себе огонь, острую стальную стружку, электрический ток самого высокого напряжения и святую воду.
Хуже того, освященная земля успела прогрызть дыры в его истинной сущности, в могущественной живой тьме, сокрытой под хрупкой смертной оболочкой. На незримом плане бытия Кроули истекает черным ихором, ощущая его сладковато-тленный запах, чувствуя отчаянную пульсацию прожженных церковью ран, расточительно плюющихся силой в бесплодных попытках избавиться от бесполезного балласта обуглившихся участков сущности демона, но тем самым лишь усиливающих агонию.
К счастью, Азирафель не может этого увидеть – если только не задумает всерьез посмотреть. Но он слишком ошеломлен, чтобы предпринять подобное. Кроули же не собирается выдавать свое состояние ни жестом, ни словом. Этот вечер слишком хорош, чтобы позволять ангелу его жалеть.
Это не так уж трудно – шагать оголенными нервами по мостовой; не дергаться от особенно острых вспышек боли, сопровождающих нажатие автомобильных педалей; не морщиться, наживую отделяя и уничтожая обгоревшие части составлявшей его сущность живой тьмы, чтобы не позволить ядовитому тлению разойтись дальше. Ни на миг при этом не переставая слушать сбивчивый рассказ Азирафеля о том, как он дошел до сделки с фашистами, чуть было не стоившей ему бюрократической возни длиною в вечность; смотреть в светлые глаза, выдающие бурю эмоций, явно едва посильную для одного миролюбивого ангела; цепляться взглядом за беспокойно мнущие ручку портфеля пальцы, за кончик языка, время от времени нервно облизывающий пересохшие губы с такой невыносимо-очаровательной естественностью, что от этого зрелища, пожалуй, жарче, чем от соприкосновения с освященной землей. Кроули лишь изредка отвлекается на дорогу, да и то только затем, чтобы меньше пугать ангела своей манерой вождения. Слишком мало, нестерпимо мало Азирафеля в жизни демона – и Кроули жадно, почти одержимо впитывает каждое мгновение их короткой встречи.
Вальс запоминается вспышками любви и боли. Кажущимся почти невозможным ощущением руки ангела в своей. Уже спокойным, ровным светом лучистых голубых глаз. Потрясающим чувством, когда Азирафель расслабляется в его руках. На миг отобравшей все прочие ощущения боли, пронзившей демона от кончиков пальцев ног до корней волос, когда мыски их обуви столкнулись случайно в танце. Досадой на самого себя за не рассеянный вовремя чудом запах вплавившейся в кожу ботинок паленой плоти. До невозможного очаровательной, неловкой и вместе с тем безумно теплой улыбкой Азирафеля, от которой, кажется, света больше, чем от свечей, одна из которых так кстати пригодилась демону для отвлекающего маневра. И легким уколом вины за необходимость заставлять ангела думать, будто Кроули снова его спас – демон убеждает себя, что это именно необходимость, твердо намеренный любой ценой скрыть свои раны.
Кроули уходит неохотно, но не дожидаясь намеков – тактичность Азирафеля наверняка не позволила бы ему даже в самой вежливой форме выставить прочь только что спасшего его друга, как бы тот ни засиделся в гостях, а демону вовсе не хочется изматывать его своим обществом. О том, насколько измотан он сам, Кроули почти не думает. Лишь когда он вновь садится в машину и касается ногами педалей, из груди его вырывается хриплый вздох, раздавленный о стиснутые зубы: долгое время игнорируемая боль взрывается с такой силой, что от нее темнеет в глазах. Кроули не позволяет этой слабости продлиться дольше мгновения: вздумай Азирафель выглянуть сейчас в окно, у него, несомненно, возникнут совершенно ненужные вопросы по поводу того, почему демон уже несколько секунд находится в машине, а она еще не несется в ночь на головокружительной скорости. Ведь Азирафель так хорошо его знает... Они оба хорошо знают друг друга. От этой мысли где-то в глубине пульсирующей обожженной тьмы становится потрясающе тепло. Лишь бы ангелу не пришло все-таки в голову взглянуть на Кроули своими истинными, всевидящими очами... по крайней мере, в ближайшие два-три десятка лет. Смертное тело – пусть и хрупкая, а все же крайне удобная штука: почти любое повреждение на нем без труда скрывается одеждой и капелькой чуда.
Оказавшись дома, Кроули даже не пытается стаскивать ботинки: просто отправляет их в небытие ленивым щелчком пальцев – все равно от вплавившихся в подкладку ошметков обгоревшей телесной оболочки уже не избавишься.
Ноги покрыты черной обугленной коркой, при малейшем движении идущей трещинами, открывающими алую воспаленную плоть. Мучительно хочется сунуть их в ледяную воду, но Кроули достаточно знает о жизни, чтобы понимать: боль церковных ожогов это не ослабит. Поэтому он молча шествует по квартире, все еще слишком гордый, чтобы позволить себе кричать, но чувствующий облегчение уже оттого, что не нужно больше контролировать каждое свое движение, не давая боли прорваться в походке и выражении лица.
Впрочем, ради ангела он мог бы делать это сколько угодно. Какие бы физические мучения ни причинял каждый шаг, рядом с Азирафелем Кроули чувствовал себя неизмеримо счастливым. Вновь увидеть его спустя почти век после их глупой ссоры было все равно что, долгое время пробыв под водой, вынырнуть наконец на поверхность и сделать живительный глоток воздуха. Ради этого Кроули без раздумий ступит на освященную землю снова; может даже жить на ней остаться, если так надо, чтобы видеть Азирафеля...
Растянувшись на постели, ощущая, как продолжает истекать ихором, содрогаясь в безмолвной агонии, живая тьма внутри него, демон думает, что этот вечер был лучшим за минувший век.
***
Над Сохо занимается туманный рассвет. Азирафель встречает его, как обычно, за книгой и кружкой какао – лучшее успокоительное в любой ситуации. Впрочем, ему и без того удивительно спокойно – еще с момента, как они с Кроули распили первую бутылку вина. И Азирафель прекрасно понимает, что дело здесь вовсе не в вине, но в Кроули. В демоне, вошедшем ради него в церковь и с риском для собственного существования спасшем его от бюрократической волокиты. Демоне, который позаботился о его книгах просто потому, что знал, как много они значат для Азирафеля. Демоне... научившем его танцевать вальс – ангел не может не признавать, что это оказалось до невозможности приятно.
И лишь спустя несколько часов после ухода Кроули Азирафель начинает понимать: демон будто нарочно ждал, пока ангел увидит начинающийся пожар, прежде чем с легкостью потушить его. Будто пожар был не случайностью, но... представлением? И что-то подсказывает Азирафелю, что представление это было задумано вовсе не с целью произвести на него впечатление. Кажется, на самом деле Кроули хотел отвлечь от чего-то внимание своего рассеянного друга. Не от ожогов ли, оставленных освященной землей?..
«Следовало бы догадаться», – с горечью думает Азирафель. Разумеется, Кроули никогда не признался бы, что ранен! Надменный старый змий любую боль стерпит из своей извечной упрямой гордости...
Из гордости ли? Или... из заботы об Азирафеле?
Ангел потерянно качает головой. Он не может знать наверняка, насколько серьезны повреждения демона, но запах паленого, который Кроули так ловко списал на прожженную скатерть, уже говорил о многом.
Азирафель порывается сейчас же сорваться по как бы между прочим названному Кроули адресу – ненавязчивый намек, что демон будет рад видеть друга в своем доме – но тут же останавливает себя: даже застигнутый врасплох, Кроули наверняка найдет в себе силы притвориться, что он в полном порядке – встретит ангела неизменной самодовольной усмешкой, от которой почему-то так теплеет в груди, предложит кофе или вина, затянет в очередную философскую дискуссию на грани дозволенного... и абсолютно точно ничем не выдаст, каких усилий ему стоит каждый шаг.
Менее всего Азирафель желает, чтобы Кроули причинил себе еще больше боли. Кажется, лучшее, что можно сейчас сделать – притвориться, будто поверил в невредимость демона; и не навязывать ему свою помощь – как бы отчаянно того ни хотелось.
Азирафель нервно стискивает пальцами корешок книги, по обыкновению оставив в любимой крылатой чашке забытый, несчастный, давно остывший и нестерпимо одинокий глоток какао.
Что ж, если Кроули так решил... в этот раз Азирафель будет играть по его правилам.