Маркитантка

     Этой ночью девушке-в-латах впервые за долгое время приснился сон: она бежала по жёсткой траве, платье тихо шелестело цепляясь за растения и беря весь урон раскинувшихся на полузаболоченном поле камыша и аира на себя. Макушки растений били по ногам, стебли их резали, разрывая в клочья ткань. Придерживая эннин, девушка скользила по сырой траве полуразвалившимися белыми кожаными башмачками, запинаясь время от времени о камни.

Ветер, что дышал ей в лицо, сбивал её головной убор и заставлял трепетать мех на её груди и манжетах, приносил с собой запах крови, в котором веяло смертью. Преодолев ещё один крутой холм, перед девушкой предстала картина сражения французов и Святой лиги. Здесь воины, закалённые годами беспощадных тренировок, ползали по земле, как гусеницы, с распоротыми животами, оставляя после себя кровавые следы. Вот солдат занёс свой меч, чтобы нанести роковой удар противнику, и лишь свист стрелы, врезавшейся ему в руку, оповестил его о том, что произошло. Другой отважный герой опрокинулся навзничь, лишившись руки. Скрежетали друг о друга мечи в попытке проткнуть насквозь врагов. Деревья, окружавшие болото, с горечью и осуждением наблюдали за тем, во что превратила эти земли междоусобица за гегемонию. Кричали лошади, кричали люди, наблюдали цветы и деревья, и лишь девушка, бежавшая в сторону славного сражения чувствовала себя измотанной, выжатой до капли. Сколько километров стоило ей пробежать, поняв, что повозка с четвёркой лошадей не хочет идти по болотам? Не стоит и говорить, что она была измотана сильнее рыцарей на поле брани.
       Спустившись вниз, девушка, словно полностью потерявшая рассудок, ринулась в самую гущу сражения, где красные реки были гуще всего, а поле завалено телами. Именно к горам из тел лежал её путь — она остановилась, словно задумавшись, у страшных штабелей, а затем, увидев движение, обхватила бледную руку, вытаскивая ещё живого солдата. Солдат, вытирая запёкшуюся в глазах бурую пелену, посмотрел на неё пронзительно, но уже через мгновенье голова его поникла. Где-то чуть выше головы маркитантки просвистела стрела, выпущенная из французского арбалета. Вздрогнув, она пригнулась, почти припав животом к земле, и потащила героя по кровавой земле. Его нелепо раскинутые в разные стороны руки соприкасались с руками других лежащих.
       И не без того сырая земля, заболоченная несколько лет, была красной от крови. Ее было столько, что некогда синее платье девушки стало фиолетовым.
       Итальянские кони несколько раз чуть не затоптали эту пару, но те наездники, что видели их, молча провожали глазами, испуская глубокие вздохи.
       Опустив человека на сухую траву, девушка вытрясла половину своего скарба, готовясь обрабатывать раны. Нельзя было сказать, что медицина в средние века была на высшем уровне, ведь из-за неспособности создания действующих лекарств эта наука часто соприкасалась с магией. Значительная роль в средневековой медицине отводилась магическим обрядам, воздействию на болезнь посредством символических жестов, «особых» слов, предметов. С XI–XII веков в целительных магических обрядах появились предметы христианского культа, христианская символика, языческие заклинания перелагались на христианский лад, появились новые христианские формулы, расцвёл культ святых и их наиболее популярных мест погребения святых, куда стекались тысячи паломников, желающих вернуть себе здоровье. Святым жертвовали дары, страждущие молили святого о помощи, стремились прикоснуться к какой-либо вещи, принадлежавшей святому, соскабливали каменную крошку с надгробий. С XIII века оформилась «специализация» святых; примерно половина всего пантеона святых считались патронами определённых болезней.
      Помимо исцеления святыми, были распространены амулеты, которые считались важным профилактическим средством. Получили хождение христианские амулеты: медные или железные пластины со строчками из молитв, с именами ангелов, ладанки со святыми мощами, флакончики с водой из священной реки Иордан. Пользовались и лечебными травами, собирая их в определённое время, в определённом месте, сопровождая определённым ритуалом и заклинаниями. Часто сбор трав приурочивали к христианским праздникам. Кроме того, считалось, что крещение и причастие тоже воздействуют на здоровье человека. В Средние века не было такой болезни, против которой не было бы специальных благословений, заклятий и прочих вещей. Целебными считались также вода, хлеб, соль, молоко, мёд, пасхальные яйца.
      Между тем, девушка, тяжело дыша, достала охапку из таких «лечебных» трав, попутно осматривая тело. И тут глаза её стали вдвое больше: кровь насквозь пропитала его одежду. Не зная, как сорвать её, девушка попыталась отыскать меч, что должен был быть при рыцаре. Меча не оказалось в ножнах. Раздирая руки, девушка из последних сил пыталась разорвать одежду, но все её попытки были тщетны. Лицо воина становилось на оттенок бледнее с каждой минутой, а спустя пять минут хватка его руки, сжимающая подол её платья ослабла вовсе, и тело его, когда-то бодрое и готовое к легендарным свершениям, застыло навсегда.
Проснувшись, дрожа, как дворовый пёс зимой, девушка осмотрелась вокруг: церемониальный зал был тих, полный спящими, немного похрапывающими людьми. Помимо храпа эту тишину нарушал только треск крупного полена бука и редкие пошагивания часового, бродившего от одного зала к другому. Стараясь не скрежетать доспехами, девушка развернулась к стене, у которой поспешила устроиться, и зажмурилась, стараясь не выпустить из глаз ни одной слезы. Однако подобная идея обречена на провал.
      В самом деле, междоусобицы в средневековье были не редким случаем помимо чумы и прочих инфекций, которые породили невежество и привержение к аристократии, которому поклонялись такие люди, как французы. Пока бубонная чума разверзлась над Европой, забирая своими вездесущими руками жизни тысячи людей, в доме которых оказались полчища крыс, чумные доктора лишь подливали масла в огонь, забирая в его сердцевину, лижущую деревянные эшафоты тех, кого посчитали заражёнными. Предлогами подобного самоуправничества во главе с абсолютной неспособностью лечить людей, прижигая бубоны и заливая в желудок разновидности самых не лечебных смесей и настоек трав могли быть что угодно: мелкие прыщики, покраснение кожи, лихорадка и так далее, хоть и большинство из них могли быть реальными симптомами. Но кто сказал, что птицевидные врачи того времени, задыхающиеся от чеснока и других пряностей в своих «шлемах», не могут ошибаться? И, тем более, избирать смертников по своей выгоде? И уж кто сказал, что такое происходило только с чумными докторами и только в 15-м веке?
      Люди, сколько себя помнили, всегда исходили из собственных предпочтений, предусматривая собственную выгоду. Некоторые из многих думали и думают на несколько шагов вперёд, их жизнь представляет из себя шахматную доску. Они могли быть пешкой, могли быть королём.
Наша героиня едва ли чувствовала себя то ли пешкой, то ли другой фигурой этого вечного клетчатого чёрно-белого поля жизни. Она лишь делала то, что поможет ей существовать, а не двигаться дальше по доске, не быть сбитой другой фигурой и прочими более осязаемыми условиями жизни как холод и жара, грязь и болезни, витающие между улицами города. А именно облачила себя в доспехи погибшего солдата.
      Тем не менее, преисполненная чувством долга и желанием помочь людям, а также заработать, девушка устремилась в маркитанство. Сострадание — главная составляющая черта человека, именно это отличает его от других животных. О сострадании, как о понятии или о его пршявлениях можно говорить многое. Как говорил русский критик, публицист, богослов, философ и поэт — Сергей Соловьёв: «Несомненно, что жалость, или сострадание, есть действительная основа нравственности, но явная ошибка Шопенгауэра состоит в том, что он признаёт это чувство единственною основою всей нравственности. На самом деле оно есть лишь одна из трёх основ нравственности, имеющая определенную область применения, именно определяющая наше должное отношение к другим существам нашего мира. Жалость есть единственная настоящая основа альтруизма, но альтруизм и нравственность не одно и то же: он есть только часть нравственности.» Правда, что «безграничное сострадание ко всем живущим существам есть самое твёрдое и верное ручательство», но не за нравственный образ действия вообще, как ошибочно утверждает наш философ, а лишь за нравственный образ действия по отношению к другим существам, составляющим предмет сострадания; а этим отношением, при всей его важности, целая нравственность всё-таки не исчерпывается. Кроме отношения к другим себе подобным существам у человека есть ещё отношение к его собственной материальной природе, а также к высшим началам всякого бытия, и эти отношения тактике требуют нравственного определения для различения в них добра и зла. Тот, кто исполнен чувством жалости, конечно, никого не обидит, никому не причинит страдания, т.е. не обидит никого другого, но себя он очень может обидеть, предаваясь плотским страстям, унижающим в нём человеческое достоинство; потому что при самом сострадательном сердце можно иметь склонность к разврату и другим низменным порокам, которые, вовсе не противореча состраданию, противоречат, однако, нравственности, из чего явствует, что эти два понятия не покрывают друг друга.
      Наша героиня была знакома с потоком настойчивых ласк и принудительного предавания плотским утехам, однако самой ей утешаться этим было чуждо. Она находила своё утешенье в другом, что в какой-то степени принижало всё её человеческое существо ещё больше, чем разделение ложе, если бы та этого хотела — назойливое, прячущееся где-то внутри желание испытывать физическую боль. Это желание было напористо и давило на неё, как давил мэтр Морель физически. Иногда простой порез кухонного ножа мог причинить девушке такое удовольствие, о каком даже и не мечтал Готье. Стоило острому лезвию впиться в кожу на руке, как всё тело пронизывал ток. Самоистязание — вот что было по-настоящему не чуждо героине. Когда мать и отец высекали розгами её юношеское тело, оставляя красные полосы вдоль всего живот, разрезая воздух со свистом, она кричала и выгибалась, мелкие капли скатывались с её щёк, но уже тогда место страданий заняло нечто, отдалённо напоминающее удовольствие.
       Пролежав ещё несколько минут, она заметила, как зашевелилась фигура напротив неё. Поднявшись и подойдя бесшумно как кошка, тёмный силуэт прошелестел ей:
       — Встретимся в часовне.
      После чего юноша благополучно удалился, не застав на своём пути никого.
       «Может, я всё ещё сплю? — подумалось девушке. — Может, это призрак того солдата, собирается меня низвергнуть в ад за то, что я с ним сделала?»
      Накрутив самые жуткие мысли и теории в свою голову, от которых встали бы волосы дыбом даже у Чарльза Диккенса, находясь уже не в состоянии сомкнуть глаз, опухших и покрасневших как в веках, так и в белках, девушка, дождавшись, когда дозорный уйдёт на достаточно приличное расстояние, поднялась и прокралась к выходу. Прижавшись к стене, она выглянула за арку: часовой бродил вдоль аванзала, находясь к ней спиной. Девушка прошмыгнула к арке, дивясь тому, насколько, как ей казалось, были бесшумны её доспехи. Удивительно, какие осторожность и грацию приобретают некоторые люди в такие моменты; как яро готовы они следовать за тем, что или кто в конечном счёте не оставит после своего присутствия в вашей жизни, дорогие читатели, ничего хорошего. Осторожно поднявшись по лестнице, свернув через коридор со статуями, возникла она в часовой, с трудом переводя дыхание.
      Однако Готье здесь не было и быть не могло — он нарвался на ещё одного часового и теперь имел лишь возможность оправдываться. Между тем, мэтр Морель был давно ознакомлен с Пьерфоном и такую оплошность он мгновенно записал на свой счёт. Чего уж не отнять у человека, испытывающего проблем с самооценкой, — так это дар обвинять самого себя во всех грехах мира. Но, даже если так, о внутренней войне юноши никто бы никогда не узнал.
       Девушка, в силу своей неспособности видеть в темноте, не могла разглядеть и залюбоваться прекрасной простотой часовни, однако мы можем описать это место, когда оно освещено лучами солнца. В этом месте нет богатых украшений, витражей, различного антуража, но её своды и плавные изгибы с арками захватывают дух. В часовне присутствует символ девятого героя — царя Давида. Не может также не завораживать окно-роза, которое находится над входом, с сердцевиной в виде шестиконечной звезды, обрамлённое колоннами и карнизом, под которыми находятся углубения в виде трёхлистников. Безусловно, это неоднозначный символ. Египтяне, индийцы, индейцы, кельты и славяне усматривали в трилистнике талисман удачи и надёжный оберег, защищающий человека от происков злых духов и козней нечистой силы. Магическую эмблему трилистника наши предки изображали на воротах и на стенах своих жилищ, американские индейцы рисовали ее на скалах, египтяне наносили магический знак на зеркальную поверхность, а индийцы вышивали трёхлистник на одежде и платках. Кельты же уверяли, что четырёхлистный клевер способен не только защитить своего обладателя от колдовских чар, но и предоставить ему возможность заглянуть в волшебный мир эльфов и фей. В христианской традиции трёхлистник ассоциировался, конечно же, с божественной троицей.
      В древнеегипетской иконографии трилистник на треугольной или крестообразной ножке — атрибут Анубиса, бога подземного мира с головой шакала, провожавшего души умерших в Царство Мёртвых. Особый вид трилистникового (напрестольного) креста известен и в христианской иконографии.
      В геральдике классическая французская форма трёхлистника представляет собой равносторонний треугольник, образованный тремя тесно прилегающими друг к другу кружочками (один над двумя), опирающимися на короткую толстую ножку. Такой геральдический трилистник, хорошо знакомый всем по соответствующей масти игральных карт, может быть окрашен в черный, белый или натуральный зелёный цвет.
      Для германской геральдики характерна так называемая «рутовая корона» — лента, на которую через определённые интервалы нанесены многочисленные эмблемы чёрного или зелёного трилистника. Геральдический орнамент «рутовой короны» в наше время можно наблюдать в гербе германского княжества Лихтенштейн.
       Девушка была в часовне довольно длительное время, а мэтра Морель всё так же не было видно. Холод, витавший в часовне, становился всё более осязаемым. Но чувствовалось, что не сквозняк заставлял девушку невольно ёжиться и мелко дрожать, а сама тьма, господствовавшая в замке, — холодная, бескомпромиссная, и так пристально наблюдала она за маркитанткой в латах, взглядывалась в неё, пока маркитантка вглядывалась в темноту, что будто бы обеим становилось неловко от присутствия друг друга. Ледяной взгляд тьмы заставлял девушку переодически закрывать глаза от суеверного ужаса. Сердце её стучало в груди так сильно, что она, боясь, что оно выпрыгнет вовсе и окажется в чёрной пасти, схватилась за грудь, ударившись рукой о железо. Звук удара заставил её дрогнуть. Казалось, даже тьма, напряжённая до предела, содрогнулась от этого неожиданного и громкого стука. В её нутре что-то зашевелилось и словно приближалось к героине. Ноги девушки чуть не подкосились от страха, когда она различила за шумом крови в ушах чьи-то тяжёлые шаги.