глава 18
Какуши, таща нас вдвоём, уже выглядели так, будто вот-вот сойдут с ума от усталости и раздражения. Они бежали по тропе, спотыкаясь о камни и крича наперебой, словно кто-то из нас вёл себя хуже демона.
— Почему вы не заткнётесь хоть на минуту! — взорвалась девушка-какуши, тащившая на спине Танджиро, — А ты, девчонка! — она кивнула на меня, — Как вообще додумалась столпа тварью назвать?! Совсем без мозгов?!
Я, с трудом удерживая равновесие на спине своего какаши, только хмыкнула, с совершенно невинным видом глядя вперёд.
— Страшные, — буркнул парень-какуши Гото, тяжело дыша, — Столпы такие страшные…
— Страшные? — искренне переспросила я, слегка наклоняясь, чтобы взглянуть на него сбоку, — Да вроде все красивые.
Он чуть не споткнулся.
— Да не в этом смысле, дура! — рявкнул он, оборачиваясь так резко, что я едва не свалилась ему с плеч, — Никогда вас не простим! Извиняйтесь немедленно!
Танджиро, пыхтя на соседней спине, покорно выдохнул:
— Извините…
Я, не удержавшись, добавила:
— Так вы же сами сказали, что не простите.
Воздух сразу натянулся, как струна. Девушка-какуши на секунду открыла рот, будто собиралась что-то крикнуть, но вместо этого только злобно прошипела себе под нос что-то вроде: «Вот мелкая наглая...»
Гото тяжело выдохнул, явно пытаясь не сорваться, и буркнул себе под нос:
— Вот что за наказание мне за грехи…
Когда они вбежали на территорию поместья Бабочки, я всё ещё болталась на его спине. Веранды были пусты, в воздухе пахло свежими травами и лекарственными смесями.
— Эй! Есть кто?! — крикнул Гото, но ответом ему была только тишина и лёгкий шелест ветра в кронах.
— Да здесь где-то Аой шляется, — лениво протянула я, не собираясь даже шевелиться, — может, найдётся.
Гото мотнул головой, в отчаянии пытаясь сбросить меня с плеч.
— Эй, девчонка, — прохрипел он, — слезла бы уже, тяжёлая!
Я ухмыльнулась, скрестив руки на груди.
— Эй, это ты просто слабый, а не я тяжёлая, — протянула я с напускной снисходительностью. — Тем более мне нравится кататься на тебе, так что скачи, мой коник.
Он замер. На мгновение просто стоял, не двигаясь, будто пытаясь осознать, что именно он сейчас услышал. Потом медленно повернул голову, и выражение его лица было смесью ужаса, недоумения и глубокого, искреннего сожаления о том, что он вообще решил сегодня выходить из комнаты.
— …Что ты сказала? — его голос был хриплым, чуть дрогнувшим от усталости и негодования. — Коник?! Да я… — он резко втянул воздух, явно борясь с желанием сбросить меня прямо в ближайший пруд, — Ты невозможная, просто невозможная! Я же говорил, не таскайте мне детей!
— Я не ребёнок, — с серьёзным видом ответила я. — Я просто лёгкая, а ты — ворчливый.
Гото только закатил глаза и рыкнул:
— Всё. Ещё одно слово — и понесёшь меня сама.
Тем временем девушка-какуши с Танджиро на спине прошла чуть дальше, в сторону внутреннего сада. Именно там они наткнулись на Канао.
Она стояла у деревянной балки, глядя куда-то в сторону, а на её руке сидела бабочка. Крылья переливались в солнечном свете, и выражение её лица было мягким, почти безмятежным — словно она и не заметила наше вторжение.
— Это же цугуко, — выдохнула какаши-девушка, став чуть осторожнее в голосе.
— Цугуко? — переспросил Танджиро, подняв голову.
— Это Канао Цуюри, — пояснил Гото, — Хашира сами присматривают за цугуко. Она ещё девочка, но уже потрясающая.
Я помахала ей рукой, всё ещё не слезая с Гото:
— Привет, Канао! Как дела?
Она не ответила, только чуть кивнула, сохраняя ту же лёгкую улыбку. Тишина повисла на несколько секунд.
Я перевела взгляд на Танджиро — он, как зачарованный, смотрел на Канао, чуть приоткрыв рот, будто совсем забыл, что ещё пару секунд назад его несли как мешок с картошкой. Щёки его начали медленно розоветь.
И тут внутри меня вспыхнуло то самое ехидное настроение, когда удержаться невозможно.
— У кого-то любовь с первого взгляда, — протянула я с широкой улыбкой, — а у Танджиро — с первого удара.
Он будто очнулся. Лицо мгновенно вспыхнуло, как уголь, глаза расширились.
— Ч-чего?! — заикаясь, выпалил он, махнув руками. — Н-нет, я не… это не… Я просто… она… — он начал запинаться, отчаянно пытаясь подобрать слова, — я только… ну, она… выглядит… в смысле — спокойно! А я просто… смотрел, потому что…
— Потому что влюбился, — добавила я невинно.
Танджиро захлопнул рот, щёки пылали, уши покраснели до кончиков. Он отвёл взгляд, резко опустив голову, будто надеялся провалиться под пол.
— Н-ничего я не… не влюбился! — пробормотал он, почти шёпотом, но голос предательски дрогнул. — Просто… я… эм…
Какаши-девушка тяжело вздохнула:
— Боги, спасите нас от этих двоих…
А Гото, едва не рухнув от усталости, простонал:
— Хоть бы кто-нибудь из столпов пришёл, я им сам их сдам с руками…
Именно в этот самый миг за спинами какуши внезапно отозвался громкий, резкий голос:
— Вы кто?!
Парочка какуши вздрогнула и повёрнулась, а там стояла Аой — живая, короткая, с прищуром, будто готовая прогнать толпу мух. Она была как та дерзкая гроза, что всегда появлялась внезапно.
— Ой, просто… Эээ… Умм… Кочо-сама… — заикнулись какуши, одновременно краснея и кланяясь.
Аой бросила на них взгляд, точёный как нож, а затем, заметив меня с растянувшейся от уха до уха улыбкой, фыркнула:
— Принесли раненых? Идёмте за мной.
Мы пошли вслед за ней. Едва приблизились к нужной палате, как снова в воздухе раздались знакомые стенания:
— Я должен это пить в течение трёх месяцев?! Если я буду это пить, не смогу есть! — завопил Зеницу, и его голос был одновременно жалобен и комичен. На кровати он сидел будто маленький ребёнок в кастрюле — с разодранными глазами и слезами; рядом шныряли тройняшки-санитары, пытаясь его унять.
Аой засуетилась:
— Этот парень снова истерит. Успокойся! — рявкнула она. — Я тебе сколько раз говорила: если не успокоишься, я тебя свяжу!
Зеницу вскинулся и нырнул под одеяло, но выглянул едва Аой отошла, чтобы поучаствовать в общем драматическом действе.
Гото, который тащил меня за спиной до самого входа, скинул меня мягко на пол:
— Всё, тащить я тебя больше не буду.
— Ай, джентльмен, блин, — проворчала я, отряхиваясь и вставая. — Зато скакать было удобно.
Парень-какуши, тащивший Танджиро, тоже оставил его у койки. Как только увидел нас, Зеницу взревел, как потерянный дитя:
— Аааа, Танджиро! Охико! Это ужасно! На горе меня чуть не убили! А теперь ещё эта девушка на меня ворчит! — рыдал он, указывая на Аой.
Я не удержалась и улыбнулась, предлагая:
— Аой, если что, я разрешаю тебе бить Зеницу.
Аой будто заслушалась, прищурила глаза и бросила в ответ одно единственное:
— Попробуй — посмотрим, кто после этого умрёт от смеха.
Зеницу, услышав это, мгновенно перестал рыдать, распухший нос сморщился, а потом он буквально подпрыгнул от обиды:
— Не смей! Я же серьёзно! Меня чуть не разорвали! — и снова чуть не расплакался.
Я захихикала, и он, утыкнувшись в подушку, перестал быть таким грозным.
— Слышь, Зеницу, — продолжила я, наклонившись ближе и шёпотом, — а что с Иноске? Почему он такой тихий?
Он, вытирая нос рукавом, выдавил:
— Слышал, ему передали горло, а потом, когда он слишком громко крикнул, голос окончательно осел. И теперь он лежит в унынии… — и тут, не выдержав, захихикал. — Вот и смешно же!
— Зеницу! — укоризненно вскричал Танджиро, но Зеницу в одно мгновенье замер и перестал смеяться, будто его приговорили к строгой немоте.
Так и остались мы четверо — чинно и нелепо — восстанавливаться. Танджиро мучился от боли и упрямо молчал; Зеницу жалобно ныл по делу и без; Иноске лежал в состоянии почти жалости к себе, ворча про свою «слабость», а мы, кто мог, поддерживали друг друга, говоря пустые шутки и подбирая смешные слова, чтобы заглушить неуютное.
Однажды поздним днём, когда сад был залит солнечным светом, я сидела в плетёном кресле и наблюдала, как бабочки, ленивые и ровные, порхают над клумбой. Их крылья — такие же хрупкие, как наши надежды — мерцали на солнце. В этот момент подошла Аой, сжимая в руках какую-то миску.
— Охико, — сказала она сухо, — Шинобу-сама зовёт тебя в кабинет.
Я вздохнула, отложила чашку и встала. Слова Аой были лаконичны — как всегда: не приказ, а констатация.
Кабинет Шинобу встретил меня успокаивающей прохладой и строгим порядком: аккуратно разложенные травы, маленькая чашечка с тёплым отваром на столе, её привычный крошечный, но строго выверенный порядок. Она сидела за письменным столом, пальцы медленно перебирали страницы какого-то журнала, и, как всегда, её лицо было спокойным, почти бесстрастным — но глаза выдавали глубину чувства, сдерживаемого под тонкой маской доброжелательности.
— Садись, — тихо сказала она, указывая на стул напротив. — Нам нужно серьёзно поговорить. О том, что ты сделала на той горе.
Её голос был ровный, но в этой ровности скользила стальная нота — та самая, что появляется тогда, когда нужно объяснить опасность решений, каким бы благим ни было намерение. Я опустилась в стул и встретила её взгляд — тихий, проницательный, но не обвиняющий. Шинобу всегда умела говорить так, чтобы лезвие её слов резало, но не калечило.
— Ты защищала демона, — продолжила она. — И я знаю, почему ты это сделала — потому что увидела в ней не чудовище, а раненое существо. Я хочу, чтобы ты поняла: то, что ты сделала, было смело. Но смелость — не всегда благоразумие. Если бы Незуко кого-то убила, это стоило бы тебе жизни. Понимаешь?
Я услышала каждое слово как звон; они ударяли не больно, но отчётливо. Сначала в груди поднялась волна возмущения — мол, я же сделала правильное! — но затем накатила тихая тревога: а что если правда могла обернуться против меня? Что если моё стремление защищать привело бы к трагедии?
Шинобу наблюдала за моей реакцией с той удивительной внимательностью, которую можно сравнить разве что с тем, как она рассматривала цветок под лупой — не спеша, не осуждая, но желая понять структуру и суть.
— Ты была права в намерениях, — сказала она наконец, — но нам нужно учиться оценивать риски так же холодно, как мы оцениваем силу дыхания врага. Люди запуганы. Мы должны вернуть им уверенность, что угрозу можно отследить и обезвредить, но не следует слепо верить очевидному. Тобой движет доброта, Охико — и это прекрасно. Но доброта должна идти в ногу с осторожностью.
Слова Шинобу звучали как наставление, и в их основе было не просто предостережение — в ней жила забота о моей жизни, о будущем, о том, что у меня есть шанс прожить и помочь ещё многим. Её взгляд стал мягче:
— Я не говорю, что поступок был неправильный. Я говорю, что он требует обсуждения и оценки. Поэтому я тебя и позвала. Нам нужно выработать подход, как действовать, чтобы и себе не навредить, и не дать слепому страху захватить людей.
Я слушала, и внутри росло странное чувство — не вина, а ответственности. Впервые мне предлагали не просто соглашаться или спорить, а учиться действовать с умом, на опоре тихой силы и дисциплины. Это была возможность — колкость её слов и их тепло одновременно.
Кабинет казался теперь не судилищем, а мастерской: место, где из хаоса дел и эмоций можно выковать план действий. Шинобу, держа чашку с тёплым отваром в руках, продолжала тихо говорить, а я, впитывая каждое её слово, постепенно понимала: моя смелость — это начало пути. Но путь этот был ответственным, и мне предстояло научиться идти по нему, не наступая ни на чужие, ни на собственные руины.