Осенью кофе вкуснее

Моя одежда насквозь пропитана запахом хлеба и кофе. Папа принюхивается и застывает в блаженстве.

— Как же я скучаю по домашнему хлебу, пирожок, - меланхолично произносит он, пока мы блуждаем между стеллажами в супермаркете в поиске подарка для бабушки. — Ничто не сможет с ним сравниться. С хрустом его корки и ароматом мякушки, - мечтательно рассказывает он, мысленно переносясь в своё детство.

У меня, наконец, выдался выходной, но особого удовольствия я не испытываю. Нехотя соглашаюсь со словами Юры, сказанными мне на прощание вчера: «Когда работаешь, можешь беситься, грозиться всё бросить и с трепетом ждать выходных. Но как только они наступают, начинаешь понимать, что скучаешь. По рутине на работе, по запаху, по людям. Особенно по людям». 

Я проработала уже неделю в «Корице». Люди – единственное, что меня удерживает и заставляет закрыть глаза на хамство покупателей, критику начальства. Когда Кира ругается с Артуром, чем со мной поделилась Катя, это сказывается на всём персонале. Наиболее тяжко смириться с ранними подъемами, хотя для большинства это привычное дело. Я еду на работу, когда вокруг кромешная тьма, только уличные светофоры подбадривая мигают, отбивая свой цвет в промокшем асфальте. А он теперь мокрый всегда.

Осень. Сезон дождей. Это сказывается на настроении коллектива: Катя ноет, что не сможет покататься на мотоцикле, Ия стала ещё угрюмей, всё чаще бросает на меня косые взгляды, пробирающие до дрожи, Юра поникший и молчалив, а Кирилл с Яннисом поехали в столицу развлекаться.

Мы с ним не виделись после той ночи. Я вздохнула с облегчением. У меня есть время разобраться в чувствах, что лавиной накатывают. Как себя вести рядом с Яннисом я теперь не знала. Моментами корила себя, что позволила открыться тогда. Теперь страшно. Без понятия, что теперь делать, что говорить ему. Это всё настолько пугающе ново, что я радуюсь временному спокойствию. Не пишу ничего в блог. 

Только непоседа Саша ежедневно приходит к нам, садится за один и тот же столик – самый большой, рассчитанный на человек десять, и рисует.  Периодично разбавляет рисование лепкой из пластилина. Теперь я понимаю, откуда взялся тот брусок пластилина в холодильнике. 

Саша постоянно молчит, но много улыбается и щедро угощает меня мятными конфетами - одной в день, не больше. Она излучает абсолютное счастье, когда рисует. Никому не показывает свои наброски, злобно и стеснительно закрывает свои альбомы, когда кто-то к ней подходит. Чем больше я за ней наблюдаю, тем сильнее она напоминает мне Юру. 

На чеках, которые покупатели оставили на кассе, дабы не засорять кошелек ненужным, он рисует их лица. Некоторые черты, будь то конопатый нос или острый подбородок, нарочно акцентирует. Я часто подглядываю, слежу за процессом: он всегда начинает с выреза глаз, а заканчивает штрихованием волос. Потом, когда рисунок готов, беспощадно сминает изрисованный чек и бросает в урну. Я ни разу не пыталась его остановить, хотя с болью наблюдала за уничтожением портретов. Это его право. Кажется, он борется со своими творческими порывами и здравым рассудком. Последний приказывает сосредоточиться на работе, найти еще один дополнительный заработок, помимо любительской деятельности фотографа.

— Пап, ты серьёзно думаешь, что у бабушки нет одеял? – одергиваю я папу, когда он выбирает цвет одеяла.

— Их много не бывает! – не соглашается папа и выбирает песочно-коричневое с орнаментом овечек. 

Я вглядываюсь в его морщины, успевшие появиться в дороге, в проблески седины в копне каштановых волос, в поникшие от усталости плечи. Улыбаюсь при мысли, что он до сих пор напоминает маленького ребенка. Папа внимательно разглядывает овечек на ткани и робко улыбается. Это кажется таким трогательным. И грустным, потому что он всегда далеко. Даже сейчас. Я могу к нему прикоснуться, но знаю, что мысленно он не здесь, не со мной. Может, в прошлом, где наша семья счастлива, где пекутся вишнёвые пироги, а на плите булькает сливовое варенье;  может в дороге, где путь проложили другие, остаётся только следовать дорожным знакам – так легче.

Мы выходим из супермаркета, накупив всякой ерунды: халат, бытовая химия, постельное бельё, шкатулка в форме книги, приборы для кухни, одеяло. Два одеяла! Я без малейшего понятия, что нужно человеку уже в подчиненном возрасте, кроме, разве что, здоровья. Но папа утверждает, что дарить набор лекарств – совсем не празднично. На мои уговоры повязать бантик вообще не реагирует.

Пока мы едем в машине и слушаем дорожное радио, папа расспрашивает о работе. Он внимательно слушает о моих переживаниях не влиться в коллектив, внутри которого обилие шуток, понятных, кажется, всем, кроме меня; о наглых покупателях и слишком любознательных, желающих знать состав каждого десерта. Я хвастаюсь перед ним тем, что в совершенстве знаю уже весь ассортимент и могу различить капкейк от маффина. Рассказываю о физических сложностях при разгрузке машины с хлебобулочными изделиями и адской болью в ногах – стоять двенадцать часов оказалось сложным испытанием для моих ног. Папа утешает, что я привыкну. Ноги тоже. В последнее я не особо верю, вспоминая последнее возвращение домой в маршрутке, когда мне казалось, что я не смогу подняться с места. А если и поднимусь, то тут же свалюсь с первую гору опавших листьев. Они все ещё яркого зеленого окраса, но смиренно готовятся принять цвета спелых мандаринов, граната и корицы.

По дороге к бабушкиному дому мы покупаем охапку ромашек – её любимых цветов. Цветочный магазин находится возле «Корицы», поэтому я забегаю в кондитерскую за тортом, неожиданно сталкиваясь там с Ией. Она расслабленно сидит в голубом лёгком платье, а значит пришла просто так, в гости. Она греет руки об огромную чашку у кофе-бара. Мне не хочется быть замеченной, поэтому я стараюсь не смотреть в ту сторону и уверенно двигаюсь к кассе. Там работает одна из тех девушек, желающих понравится Кириллу, только она меня не узнает, от чего внутри проскальзывает обида. Я останавливаю свой выбор на самом шоколадном торте «Захер».

— Купи мне еще американо, пожалуйста! - умоляет папа, когда я возвращаюсь к нему в машину. — У вас же варят кофе?

Громко вздыхаю. Мне не хочется разговаривать с Ией, стараться сделать встречу менее неловкой. Но папа приехал только сегодня утром, толком не поспал, а его довод «Закажем к бабушке пиццу с 4 видами сыров» срабатывает всегда стопроцентно. Поэтому я нарочно медленно возвращаюсь в кондитерскую, пытаясь быть максимально расслабленной и непринужденной. Но, подойдя к кофе-бару, ощущаю, что все мои намерения потерпели крах.

Ия улыбается, изящно подпирая подбородок рукой. Глядя на неё, я бы подумала, что она флиртует. Но перед глазами тут же возникает образ серьёзного Юры, твердящего, что это всё полнейшая чушь. Чушь, не чушь, но её пальцы игриво касаются руки бариста. А бариста – Яннис.

Мною завладевает глупое чувство эгоизма. Собственника. Просыпается непонятная детская обида и ревность, с которой я не в состоянии справится – трясёт. От злости. Понимаю, что это беспочвенно, что у меня нет никаких прав, но эмоции сильнее разума. Я не люблю демонстрировать чувства, показывать, что меня задевает и ломает, поэтому хлопаю себя по щекам, приводя в чувство. Спокойно сажусь на стул, представляя, что не знаю этих людей и мне вообще всё равно на то, что здесь происходит.

— Американо, пожалуйста, - заказываю я. Ия тут же одергивает свою руку от Янниса, придает лицу каменное выражение. Ёе глаза в панике оглядываются по сторонам. Было бы забавно, если бы тут еще появился Юра. Хотя забавно тут, кажется, только Яннису. Тот направляет на меня свою правую руку, сжатую в кулаке, и выжидающе ждет, пока я «стукну» её своим кулаком. Но я отказываюсь на него смотреть и пялюсь на горы бумажных стаканчиков. 

Повисает тягучее молчание. Всем нутром я чувствую хаотичные мысли Ии, что кружатся в беспорядке в поиске оправдания. Она боится, что я скажу об увиденном Юре. Но я не скажу. Если мне от увиденного больно, то Юру это просто сломит. 

Устав ждать, Яннис легко проводит пальцем по кончику моего носа. Мне хочется заплакать. Он понимает, что вызывает у меня такие чувства? Если и понимает, то ему, похоже, абсолютно всё равно. Яннис приступает молоть зерна, отворачиваясь от нас.

— Марта, касательно того, что ты увидела... - приглушенно начинает Ия. Ей неудобно, может даже стыдно. Но я не хочу выслушивать её глупых пустых оправданий. Всё и так понятно.

— Я ничего не видела, - резко отвечаю я. — И мы не будем говорить на эту тему.

— Спасибо, - с нескрываемым облегчением говорит Ия, жуя нижнюю тонкую губу. Мне хочется ей врезать. 

Юра – самый славный парень из всех, кого я знаю. И мне болит вдвойне от того, что его сердце выбрало Ию, когда она не достойна даже рядом с ним находиться. 

Ия уходит, то ли боясь, что я передумаю, то ли от того, что ситуация слишком неудобная для нас. Кроме Янниса. Тот, как ни в чем не бывало, улыбается и напевает себе под нос, одевая стаканчик в термодержатель.

— Ты ведь не любишь кофе, - говорит мне он, ставя стакан на деревянную поверхность бара.

— Ты ведь друг Юры. Как мне казалось, - слова сами вырываются.

— Так и есть, - отвечает Яннис, да с таким выражением лица, будто я говорю о несусветной глупости.

— Друзья разве так поступают?

—Как так? – сконфуженно уточняет Яннис, серьёзно вглядываясь в моё покрасневшее лицо.

— Больше, чем кофе, я ненавижу ложь. А американо не для меня, - говорю я и быстрым шагом направляюсь к выходу.

Я прокручиваю одну и ту же сцену на бесконечном повторе: Ия кокетничает, её пальцы гладят руки Янниса, он улыбается в ответ и не сопротивляется. На фоне папа нахваливает кофе, его голос сливается с играющей по радио песней.

— Даже не знал, что у нас такое кофе вкусное готовят. Нужно почаще выбираться из дома, когда я здесь.

Мы заходим в квартиру бабушки. Она закутана в обыденный халат, её волосы по привычному собраны в аккуратный пучок, а вот губы она подвела насыщенным алым цветом. Именинница. 

Папа минут пять осыпает её банальными пожеланиями, а я лишь киваю головой, поддакивая ему, мысленно находясь в совершенно другом месте. Папа вручает бабушке пакеты с подарками, но ей на них всё равно, она даже не смотрит вовнутрь. Быстро складывает пакеты на тумбочку в коридоре и торопит нас заходить в гостиную.

Бабушка превзошла на этот раз саму себя – стол ломится от угощений. Папа ухмыляется, понимая, что пиццы я уже не захочу. Наверное, уже никогда. Потому что теперь она ассоциируется с недавно увиденным. Возможно, я слишком драматизирую и сгущаю краски. Возможно. Но у меня внутри что-то разбилось – уверенность. В человеке. В прошлую встречу с Яннисом меня наполняла надежда, больше того – вера. Вера в исполнение того самого сокровенного, что прячется на задворках желаний. Она всё ещё живет во мне, но я пытаюсь её вытолкнуть из-под ребер. Потому что как я, чёрт возьми, могу быть уверенной в человеке, которого толком и не знаю. Который даже не отвечает взаимностью и признаётся в собственной ветрености. Может, я просто придумала то, чего нет. Может, он был прав?

«Я не смогу им стать» - эхом проносится в мыслях.

Бабушка с папой поглощено обсуждают политику. В детстве я всегда изнывала от скучности этих бесед, ковыряясь в тарелке с салатом, пока взрослые не уставали повторять незнакомые мне фамилии с больно серьёзным видом. Они говорили о налоговой системе, размере пенсии и минимальной зарплаты, трудоустройстве. Тогда все эти слова меня пугали. Сейчас же я без усилий вношу свою лепту. К моему мнению даже прислушиваются. Взросление пугает. 

Папа покидает комнату, прерывая дискуссию о предстоящих выборах президента в пользу телефонного звонка. Бабушка сидит напротив меня и странно поглядывает.

— У меня для тебя кое-что есть, - интригующе произносит она. С таким тоном говорят «Ты волшебник, Марта» или «Мы тебя удочерили». Но бабушка не говорит больше ничего. Она важно идёт к серванту и достает оттуда толстую книгу, гордо вручая весьма потрепанный экземпляр мне.

— Ба, ты ведь в курсе, что сегодня у тебя день рождения. И все подарки полагаются тебе, - напоминаю я бабушке. Но та лишь выжидающе на меня смотрит, поэтому я открываю книгу в коричневом запятнанном переплете.

«Книга рецептов». 

Ровный аккуратный почерк. Знакомый. Не могу вспомнить, где я его видела раньше.

— Это... твой подарок для себя? – пытаюсь поймать смысл действий бабушки.

— Нет, для тебя.

— Но ты ведь знаешь мое отношение к кулинарии, - огрызаюсь я, резко закрывая книгу.

— Неужели тебе даже не интересно? Ты работаешь в таком вкусном месте, неужели...

— Нет, - обрываю бабушку, прежде чем она успевает договорить. Мне не может быть интересно. Не то, что разрушило счастье моего детства и счастье родных людей. 

— В этой самодельной книге собраны все рецепты, с которых начинала твоя мама. Собраны ею самой.

— Меня. Это. Не. Интересует, - выделяю паузами каждое слово, пытаясь сделать их весомым аргументом. 

Что сегодня за день такой, что все решили меня позлить? Они сговорились или да? Не выдерживаю взгляда бабушки, что полон сожалений, и прячусь на кухне. Ни папа, ни бабушка не беспокоят мою тишину, надеясь, что я скорее отойду. 

Из окна кухни видно «Корицу». От неё не спрячешься и здесь. 

Я принимаю своё поражение, заливаю кипятком чай из лесных фруктов и несу кружки в гостевую, где папа в полусонном состоянии уже лежит на кресле, а бабушка листает страницы той самой книги, ссутулившись, поднося книгу ближе к лицу, чтобы разглядеть написанное. У бабушки небольшие проблемы со зрением, дальнозоркость, но очки она категорически отказывается покупать. Говорит, рано еще, ей и так прекрасно живётся.

— Ты очень похожа на нее, - бабушка не оборачивается, когда я вхожу в комнату. Сидит ко мне спиной и вчитывается в рецепт. — Помню первые её блюда... Я думала, что останусь без кухни. Но муж, твой дедушка, просил запастись меня терпением, дать её мечте цвести. Порой было сложно сдерживаться, я сильно её ругала. Настолько сильно, что сама плакала до утра. А Оля оставалась непоколебимой. Мне тогда казалось, что она бессердечная. Я вот тут перед ней разрываюсь, доказываю свою правоту, прямым текстом говорю, чтобы та сжалилась и пожалела мои нервы, а Оля... Она будто мои слова мимо пропускала. Ей всё по боку было. Она жила целью, которую я не понимала. Она и не старалась мне объяснить, ей было важно самой эту цель понимать и следовать за ней.

—По-твоему, мы в этом с ней похожи? В бесчувственности? Ну, спасибо, - мне хотелось больше слушать о маме, пусть даже это будут не самые приятные вещи. Я даже желала узнавать о ней больше плохого, если это усилит моё презрение к ней, как к матери. Я ни в коем случае не хочу быть похожей на неё. Но это становится затруднительным, когда ты даже не знаешь человека, на которого не хочешь быть похожим. Мне были известны кое-какие обрывки из её жизни, общие факты о месте учебы и знакомстве с папе, я помнила её на кухне... Но я её совершенно не знала.

— Я о другом. О страсти к кулинарии. Твоя мать чувствовала очень глубоко. Просто, думаю, мастерски это скрывала за напускным равнодушием. Ты же не в состоянии скрывать свои эмоции – они горят яркими красками на твоём лице. Трудно не заметить.

— Точнее о полном отсутствии этой страсти к кулинарии у меня, - шутливо поправила бабушку я, пытаясь замять диалог о моем проявлении эмоций.

— Ты даже не пробовала, Марта. Даже не захотела попробовать, - устало говорит бабушка, откладывая книгу на стол.

— Ты забыла обо всех тех случаях, которые ты знаменуешь катастрофой?

— Да ладно тебе, Марта, ты даже не старалась. Наперед считала, что это неправильно. Что ты этим заниматься ни за что не будешь. Из-за матери. 

Тон у нее был обвинительным. Вот сейчас у меня было право злиться, защищаться и бросать агрессивные оправдания. Но вместо злости я чувствовала принятие. Бабушка была права. Хоть и говорила обидные моему эго отличницы вещи.

— Зачем ты пытаешься навешать мне то, что мне не интересно? Я не мама.

— Тебе действительно не интересно или ты убедила себя в этом?

Коричневая потрепанная книга поехала вместе со мной домой.