Похождения египетского чёрта

И вот, я опять осталась с Рамсесом Вторым наедине. Он мерил шагами гостиную, явно нервничая.
— Почему они нас оставили? — раздражённо спросил он.
— Потому что им нужно объясниться перед матерью, которой все эти эксперименты с машиной времени явно не понравятся.
— Вот как? Выходит, что их изобретение незаконно?
— Больше скажу: оно противоестественно, ненормально! Оно противоречит всем законам природы, Рамсес. И знаешь, я в какой-то степени жалею, что побывала в Древнем Египте.
Рамсес остановился. Недоуменно посмотрел на меня.
— Но... почему? Тебе же было хорошо там. Ты могла остаться со мной навсегда!
— В том-то и дело, что не смогла бы. Меня дома ждали... — а кто меня ждал? Миша, Андрей и Василиса? Ждали-то они меня только потому что боялись за себя. Если бы я не вернулась, родители начали бы меня искать: они бы подумали, что меня похитили мои друзья — два вампира и оборотень-полукровка, которые потенциально могут нападать на людей, и все подозрения пали бы на них. Эта славная троица оказалась бы в тюрьме... по моей вине. А что насчёт родителей? Они бы искали меня только ради приличия, потому что так надо. Добропорядочные родители не стали бы замалчивать исчезновение единственной дочери, верно? Стала бы искать меня Иветта? Возможно, хотя я не уверена. Я уже ни в чём не уверена. Вот и всё. Это и были те люди, которые искали бы меня.
— Так что? — спросил Рамсес. — Я жду.
— Да ничего, забудь. Просто если бы я не вернулась, история бы изменилась окончательно и бесповоротно. Мне очень понравилось жить в Египте — там прекрасно, во многом даже лучше, чем здесь! но пойми, моё место здесь. Как говорится, где родился, там и пригодился. (Ага, Тоня, сама себе противоречишь. Фу такой быть! Ты ведь на родине и не пригодилась — никому не нужна! Никто тебя не любит! А от Рамсеса ты получала лишь иллюзию любви — просто вспомни, сколько женщин было у него в наложницах. Вспомнила? По-твоему, он бы вспомнил тебя через месяц жизни в Египте? Он бы твоё имя забыл!) Нет. Нельзя слушать внутренний голос в момент самоистязания. Так можно себе же хуже сделать.
— Антонина, всё хорошо? — вдруг спросил принц. — Ты плачешь? — он посмотрел в мои заблестевшие от слёз глаза.

Я зажмурилась. Не хочу, чтобы он видел мои слёзы.
— Да, всё хорошо, Рамсес, просто дурные мысли напали, — я натянуто улыбнулась. Всё-таки принц заметил, что со мной что-то не так (это было видно по его посерьёзневшим глазам), однако он сдержанно промолчал.
Мы сидели на старом диване в полной тишине. Так странно... Ещё недавно, буквально пару дней назад, я знала, что такое моя жизнь. Знала, что душу заполонила печаль — чёрная и липкая. Она затягивала меня всё глубже и глубже, и я знала, что в одиночестве я не смогут её остановить.
А теперь в моей жизни столько всего поменялось, что в это любому нормальному человеку будет трудно поверить. Да даже я не до конца верю в реальность всего произошедшего.
Ведь быть такого не может: египетский принц живёт со мной в одном доме и пытается понять устройство современного мира. (Получается у него это с трудом, но он хотя бы попытался.)
Чтобы отвлечься от грустных мыслей, я включила телевизор — интернет сюда не провели, только древнее телевещание.
На экране оказалось выступление эстрадной певицы, трансляция годов семидесятых. Это было старое выступление Офры Яффе: я вспомнила это, потому что давно, ещё в моём детстве, родственники слушали музыку похожего формата. Удивительно, что песни из разных стран, но из одного времени, могут быть похожи, как близнецы. Её военная песня о диверсанте сменилась задорной "Как хороши ночи в Ханаане".

Рамсес вдруг резко выпрямился и уставился в экран. Прищурившись, он прожигал взглядом певицу. Да, его уже не интересовало, как работает телевизор — магнитолы с песнями ему сполна хватило. Дело не в этом. Стало понятно, что принц прекрасно знает, на каком языке была песня. Иврит. Точно. Надо ж было позабыть, что Рамсес Второй — антисемит до мозга костей.
— Почему еврейка поёт на сцене, и люди этому рады?
— Понимаешь, в нашей стране нет рабов, евреев-рабов в том числе. Они живут как все, и могут стать теми, кем сами захотят.
Рамсес усмехнулся.
— Так не бывает. Иудеи были рабами испокон веков, и ими остаются на всю их жизнь. Их сущность одна — служить и повиноваться. Они на большее не способны.
Выключив телевизор, я закрыла лицо руками, слушая тираду Рамсеса. Может, настало время рассказать ему об одной занятной теории лингвистов и историков?
— Знаешь, что я тебе скажу? Ты сам еврей, и это — доказанный факт! — Рамсес округлил глаза от удивления и негодования, а я продолжила, — если ты без проблем понимаешь «язык рабов», значит, египетский язык схож с ним до сличения! А язык этот ты понимаешь — нужно же как-то рабам отдавать приказы, верно?
Рамсес не ответил мне. Он смотрел куда-то в пустоту, схватившись за голову.
— О Боги, за что? Мало того, что я попал в мрачную страну, в которой даже Ра бессилен, так ещё я узнаю, что я принадлежу рабскому народу! А вдруг я один об этом не знал? Вдруг уже все египтяне догадались, кто я? Выходит, что дома меня не примут, как правителя, посчитают рабом... Мою династию свергнут, и Египет падёт!
Мне на мгновение показалось, что принц плачет — тихо, закрывая глаза ладонью. Рамзес слишком близко к сердцу принял мои слова, да и я высказалась слишком жёстко.
— Не расстраивайся, — я взяла за руку Рамсеса. — Ты не еврей — это я плохо высказалась. Возможно, у вас, египтян, с ними был общий предок, а потом вы разделились. А языки похожи, потому что египтяне и евреи живут близко друг к другу.
— Правда? — Рамсес вытер глаза тыльной стороной ладони. — Знаешь, наверное, ты права. К тому же, никто не догадается, что у великой нации египтян с евреями есть что-то общее. Это будет наш маленький секрет, — он подмигнул мне.

Вдруг что-то дёрнулось внизу живота. Рамсес был так близок ко мне, что я чувствовала его дыхание, видела каждую ресницу на веках. Не сумев удержаться, я неловко прижалась к губам принца, и он ответил на этот поцелуй, сделав его страстным и обжигающим. Он потянулся к пуговицам рубашки, но остановился и спросил:
— Нет? Ты не хочешь?..
— Не останавливайся, Рамсес, продолжай, — прошептала я, и принц длинными пальцами расстёгивал рубашку, впившись губами в мою шею. Я чувствовала, как нарастающее желание рушит казалось бы крепко засевшие в моём сознании моральные устои. Несколько месяцев назад я бы ни за что не отдалась бы человеку, которого практически не знаю, но сейчас я сама хочу, чтобы Рамсес взял меня прямо здесь. Нам обоим нужно снять напряжение, я чувствую это.
Чего я боялась, закрепощаясь в отношениях настолько, что меня начинали считать фригидной? Общественного порицания? Выговор родителей-моралистов? Всё это — барьеры в моей голове, не более. Теперь их нет, и мне плевать на то, что подумают другие. Возможно, потом я пожалею, что отдалась Рамсесу, ведь через месяц он отправится домой, и я больше никогда его не увижу... Но сейчас мне не хочется об этом думать. Главное — наслаждаться моментом, верно?

По телевизору начался повтор "Клана Сопрано". С экрана слышались выстрелы, ругань главного героя и классическая итальянская музыка, но мне было всё равно.