Молчит-значит больно
Колёса скорой скрылись за поворотом, а Хёнджин мчал за ней в своей чёрной машине, выжимая из мотора всё, что мог. Улицы казались расплывчатыми тенями. Руки на руле дрожали. Мысли — как битое стекло. Он бил того, кто даже не знал, за что. Бил так, будто пытался стереть всё, что сам же и натворил.
Больница встретила его кислым светом ламп и запахом хлорки. Он первым делом подошёл к администратору и потребовал лучшую палату. Оплатил всё заранее. Охрана — у двери. Никто без его разрешения не войдёт.
Когда дежурный врач подошёл, лицо его было каменным.
— Перелом ключицы, трещина в рёбрах, внутреннее кровотечение, отёк лёгкого. Время идёт на часы. Мы готовим его к операции.
— Делайте, что нужно, — тихо сказал Хёнджин, и больше не проронил ни слова.
Прошло два часа. Операционная поглотила Феликса, а Хёнджин стоял в пустом коридоре и смотрел в пол, будто тот мог дать ответы. Он почти не заметил, как лифт распахнулся.
Из него вышла женщина. Худая, в чужом, явно не по размеру пальто. Лицо — синяк под глазом, губа рассечена, взгляд рассеянный. Волосы растрёпаны, как у той, кто спал на полу. В руках — пластиковый пакет и мятый паспорт.
Она подошла к охране:
— Феликс… это мой сын. Пустите меня.
— Проход только по списку, — отрезал охранник.
— Пожалуйста… Он боится темноты. Он… он ненавидит, когда в палате нет света… — голос её сломался.
Она расплакалась. Не театрально. Не в голос. Просто — будто потекло всё, что сдерживала годами. Она выглядела, как человек, которого сломали давно. И который держался только за это: «мой сын».
Хёнджин подошёл.
— Пропустите.
Охранник открыл дверь. Женщина зашла, будто боялась дышать. Прикоснулась к ладони Феликса. Села рядом.
Минут через сорок в больницу зашёл Минхо. Он был в чёрной толстовке, с натянутым капюшоном, лицо — холодное, словно высеченное из стали. Он шёл быстро. Не смотрел по сторонам.
Он увидел мать — сгорбленную, с синяками, у постели брата. Остановился. Лицо его исказилось.
— Мама… — только и выдохнул. Он подошёл и взял её за руку. — Пойдём отсюда.
— Минхо… я…
— Прошу, — шепнул он, не глядя в глаза. Он не злился. Он не кричал. Но в его движениях — всё было ясно. Он стыдился. Он не хотел, чтобы кто-то видел. Не здесь. Не в этом виде.
Он провёл мать мимо Хёнджина, не сказав ни слова. Не бросив ни взгляда.
А Хёнджин остался у окна. Окна, за которым снова наступала ночь.