Redecorate

Tried lookin' at it from a new perspective
Flat on his back but he still heard the directive
Orders from that corner where that shadow always lived
Never asked permission, he just hopes that they forgive

Некогда лёгкий воздух, прежде навевающий безмятежные, спокойные ощущения, что вместе с ним заставляли свободно парить, не оседая балластом в груди, постепенно растворился, обращаясь в горстку свинцовых стружек. Каждый вдох даётся с трудом, забирая всё больше сил, отказываясь восполнять утерянные силы, попросту безжалостно расходую оставшуюся энергию. Вокруг зелень — представляющаяся такой яркой, насыщенной, как и раньше, правда? — обращается в абсолютную серую массу, вызывающую больше рвотные позывы, нежели искреннее восхищение. Серость. Серость окутала абсолютно всё, стягивая корсет бывших остатков ничтожной радости до хруста в позвоночнике. До его перелома. До удушья и полной парализации. Ночное небо вошло в свой раж, с гордостью демонстрируя яркие звёзды, умело сплетая в прекрасные созвездия, рассыпающиеся по всему небосводу. Однако картины мира сего более не будоражат юношеское подсознание, стремясь восполнить его бурными фантазиями и опрометчивыми, но, казалось бы, забавными мимолётными решениями жаждущей приключений головы.

Пальцы плавно скользят по мягкой, уже осточертевшей траве. Рука вытягивается дальше, будто щупая этот ветер, словно пытаясь подобным жестом понять суть Анемо в целом, чего, похоже никогда не удастся. Никому. Казалось бы, что может скрывать простой ветер?

Саму суть.

Ветер слышит всё: всех людей, зверей, шелест деревьев или звук трепещущихся крыльев светлячков — что угодно. Таит миллионы секретов, играя с самой судьбой, игривым кукловодом прикидываясь, на пробу дёргая за желанные ниточки, подчиняя, располагая, наставляя. А дальше лишь люди возглавляют собственную иерархию мыслей, наслаивая их с каждым годом всё больше и надёжно склеивая горьким опытом ошибок. Только вот приобретённый опыт иногда хочется стереть навсегда с периферии сознания, втаптывая в грязь, уничтожая и испепеляя, как самую ненавистную вещь, получаемую когда-либо. А перед этим обильно смочить в горьких, будто свежая полынь, слезах. И затем вовсе раствориться, развеяться, когда-нибудь начав жизнь с абсолютного начала. Вздохнуть, наконец, полной грудью, не боясь почувствовать острый укол где-то между позвонков, куда обожают бить фантомные эфемерные герои из воспоминаний, заставляя тебя согнуться и захлёбываться то ли в тихих всхлипах — в которых постоянно слышится одно слово: «прости», — то ли от накатывающей ненависти к самобичеванию и отвратительной, промозглой и липкой жалости. При этом ты не можешь остановиться, продолжая лгать себе, другим. Всем. Всему миру. Заявлять, что ты силён духом.

А на самом деле за масками нет ни гроша.

Кэйа чувствует, как пальцы сжались в кулак, вырывая траву и обращая её в обмёрзлое, холодное, колючее сено, противно царапающее подушечки, оставляя бусинки бордовой крови на них. Брюнет смахнул капли на заледеневший лист подорожника, наблюдая, как они медленно ползут вниз, густея и также замерзая. Интересное, но отталкивающее зрелище. Капитан закрывает единственный глаз, откидываясь назад, спиной ощущая, как изморозь пробралась и за неё, ощутимо обжигая холодом сквозь слои одежды. Должно быть, он выглядит пугающе, сидя на самом краю мыса Веры, свесив ноги с обрыва и откинувшись на спину. Пугающе для кого-нибудь из Мондштадта, любого человека в общем, но точно не для самого Альбериха. Он давно хотел оказаться на этом месте, обдумать всё, о чём мог вспомнить его уставший от эмоциональных встрясок мозг. Напротив, не получалось.

Кэйа с досадой отмечает полное отсутствие нужных мыслей, преследующих его в любое время, кроме столь умиротворённого момента. Опечаленно выдохнув, парень поднялся, пусто глядя вниз, на глыбы около берега, задавая себе вопрос:

«Наверное, будет не комильфо, если я приземлюсь прямо лицом о камни. Нужно подумать о выборе правильного угла».

Парень склонил голову набок, с лёгким прищуром отмеряя, по его мнению, идеальный угол. Погрешности, разумеется, были — причём существенные, учитывая отсутствие одного глаза, — но капитан полагался на везение. Такое, чтобы острый, обточенный водами Тейвата камень пронзил его где-то в области груди. Или живота. Чтобы окропить кровью лазурную гладь, заявив о своём последнем протесте и раствориться прямо там. Так скоро, насколько это возможно: главная задумка сего плана — не попасться Ордо Фавониус. То ли ради забавы, то ли в скорбное подтверждение о безответственности рыцарей. В подтверждение суждений Дилюка. Кто же именно окажется в сложившейся ситуации безответственным — неизвестно. Либо отчаянный и покинутый надеждой капитан, решивший красиво закончить свою жизнь; либо деловые вышестоящие, не сумевшие вовремя отстранить служащего со своими втайне ото всех пессимистичными и суицидальными наклонностями, беспощадно приводящих его к единственному выходу. Как стратег, Кэйа, конечно, предполагал. Но теории всегда нужно практическое подтверждение.

Альберих вновь пытается втянуть воздух, с гневным шипением выдыхая: понимает, что лучше точно не становится. Смешно и пугающе, если бы стало. Он не испытывал тёплых чувств с тех пор, как покинул некогда родную обитель, где всегда приятно пахло корицей, виноградом, выпечкой Аделинды с раннего утра, специфическим кисловатым запахом вьющегося вдоль карниза плюща (листья которого всё норовили влезть прямиком в приоткрытое окно) и был слышен лязг тяжёлого клеймора о камень или его глухое приземление оземь; где лёгкие занавески колыхались под дуновением ветра, приносящего свежесть озера и росы с хрупких лепестков однолетних цветов; где вдох не казался непреодолимой трудностью, которую невозможно попросту решить рациональными путями. Где Дилюк всё ещё был его лучшим другом и братом, самым надёжным и доверенным лицом, советчиком и подельником в одном лице.

А ведь Кэйа пытался аккуратно сказать брату о своих неправильных чувствах, ибо не понимал их совершенно. Надеялся на помощь старшего. Тот день был не из худших, но и не из лучших. Юноша так и не смог раскрыться перед Рагнавиндром, о чём относительно пожалел в будущем. До сих пор жалеет. Но, предаваясь воспоминаниям недавно минувших дней, сомнения отходят на второй план, уступая мысли о том, что какие-то секреты должны унестись в могилу.

Альберих делает шаг вперёд — со столь уверенным видом, как он понадеялся — и разглядывает морскую пену далеко внизу. Прикрывает единственный глаз, сжимает и разжимает пальцы, наконец расслабляясь, и…

Отходит назад.

Позорно, как трус. Как существующий в настоящее время капитан Ордо Фавониус. А в чём-то (поправка: во многом) Дилюк, оказывается, прав. Кэйа раздосадованно и гневно шипит, выругивается вслух и замечает, что его левая щека влажная. Брюнет с ужасом осознания вытер непрошенную слезу, потряхивая головой и нервно улыбаясь. «Насколько же я ничтожен», — вертится в перегруженной мыслями голове, вытесняя тщетные осколки рассудка и здравомыслия. Он жалел себя тем, что заплакал. Жалость к себе. Он достиг апогея собственных мучений, в которые себя загнал. Одиночество сыграло свою ключевую роль: свело с ума, наставило на самый отвратительный путь самоуничтожения. Честно, Кэйа порой спрашивал небеса, зачем ему вообще дали Глаз Бога. Ведь было бы куда проще, рассеки его Дилюк в тот самый день. В который некогда хрупкая, но окрепнувшая система, дала огромную трещину, с сумасшедшей скоростью — почти равной скорости света — расползавшуюся между братьями, разрушая последние связующие, подминая, окуная в угольно-чёрную краску безразличия.

«Безразличным остался лишь один».

Кэйа осел на прохладную траву, казавшуюся синей в столь ярком лунном свечении, вновь выдыхая и собирая по кусочкам то, что осталось от прежних сил, уговаривая самого себя встать и пойти. Как бы то парадоксально ни было, Альберих решил попросту запить своё горе. Снова.

«Но только не в его таверне».

***

Он спускает уже которую сотню моры за коктейль в «Кошкином Хвосте». Здесь уж точно ненужные глаза и уши не достигнут своей цели, раскрыв порочные, грязные секреты капитана. Вся публика завороженно наблюдает за Дионой, искусно смешивающей обжигающий горло алкоголь. Кэйа слегка приподнимает уголки губ, чуть расфокусированным взглядом скользя по оставшимся людям, что отвлечённо разговаривали друг с другом, нахваливая работающую барменшу. Минута блаженного забытия и упоения. Что же может быть лучше?

Только ощущение полёта бренного тела с самого обрыва; грузным метеоритом, стремящимся разбиться.

Альберих вскидывает потяжелевшую голову, держа так пару секунд и, наконец, не сдерживается, допивая пойло залпом и оставляя мору на стойке, быстрым шагом ретируясь из таверны, старательно волоча непослушные ноги. Интересно, возможно ли будет дойти в таком состоянии обратно до мыса? Очевидно, нет, но перспектива помучить себя льстила капитану, гадко выплёвывая подобную идею в приглушённый градусом разум. Некий извращённый эксперимент, демонстрирующий выдержку или её отсутствие. В случае Кэйи, скорее, подобие выдержки, её фантомная копия, иллюзия, как и он сам. Он существует лишь как дух, оттиск контурной гравировки, не более. Таковы последствия метаний меж двух зол: остаться агентом Каэнри’ах или же свыкнуться с мирской, плавной и размеренной жизнью в Мондштадте.

Тяжёлая дверь таверны с характерным стуком захлопывается, и Альберих старательно цепляется пальцами за холодный камень, старательно пытаясь не сползти вниз и осесть. Нервно хихикает и отшатывается, заворачивая за угол, упорно и до последнего игнорируя тупую ноющую боль — мигрень. Желание выплевать все внутренности подскочило до своей невероятной отметки, и Кэйа обессиленно воет, окончательно падая на прохладную траву, стоя на четвереньках и пытаясь унять дрожь в коленях и руках. Он прогоняет дурные наваждения, будучи в совершенно нетрезвом состоянии, собирая себя едва ли не по частям, что рассыпаются каждый раз при попытке их собрать, и — приложив не дюжие усилия — поднимается с колен, опираясь плечом о стену здания.

«Лучше бы я просто сиганул с мыса Веры, чем решил напиться для храбрости».

Кэйа медленно, но верно преодолел расстояние от стены до ближайшей скамьи, восстанавливая дыхание и хоть какие-то силы. Альберих не мог ни на кого полагаться: лишь он и его тень оставались компаньонами капитана, сопутствующие ему и помогающие. Никто более не удостаивался подобных привилегий.

Кроме…

Кроме него.

Воспоминания о Дилюке подействовали словно лезвие самого острого меча, вонзившееся куда-то под рёбра, заставляя сдавленно захрипеть и согнуться, сдерживая неумолимый поток слёз.

— Да за что мне эта херня… — Кэйа и не заметил, как произнёс это вслух.

Природа вокруг словно специально стихла, позволяя капитану чётче слышать свои мучения, с явным презрением эхом отражая каждый его хрип или тихие завывания.

«Радости этой жизни суть не ее радости, а наш страх пред восхождением в высшую жизнь; муки этой жизни суть не ее муки, а наше самобичевание из-за этого страха», — слова Франца Кафки, коими можно описать текущее состояние молодого капитана, уничижающего себя от безвыходности своего положения, неумолимо ведущего к серьёзному выбору, которого он боится больше, чем смерти своего единственного — пусть того и не признающего — близкого человека. От одной только мысли о его кончине всё внутри замирает от ужаса: Альберих словно забывает, как дышать, судорожно цепляясь пальцами за одежду и панически дёргаясь.

I don't want to go like this
At least let me clean my room

Да, пусть и последний проведённый день на винокурне стал отвратительнейшим и причинным для будущих Кэйи, он всё равно простил Дилюка. Несмотря на все едкие и мерзкие слова в свой адрес, несмотря на гнев и отчуждённость, впоследствии из-за которых некогда комната Альбериха превратилась в необжитую, холодную и вечно закрытую. Как бы то ни было, капитан знал: Рагнавиндр не убрал его вещи и оставил так, как они стояли всегда. Словно бы Кэйи уже нет в живых, и он цепляется за те крупицы, что остались от него, не смея ничего сдвинуть с места или переделать по своему усмотрению.

Should they keep it on display
Or redecorate?

Значит ли это, что Дилюк скучает?

Что он простил его?

Что он ждёт его?

Что видит в нём всё того же ребёнка, брошенного на произвол судьбы?

Понимает, что окончательный выбор был сделан в пользу его приёмной — ставшей родной спустя года — семьи?

Кэйа не знает. Однако очень бы хотел.

Стиснув зубы и вновь утерев непрошенную слезу, брюнет поднимается с нагретого места, пошатываясь из стороны в сторону и выругиваясь на самого себя, направляется в здание Ордо Фавониус, надеясь переждать ночь в своём кабинете: в конце концов, он понимал, что дальше города не уйдёт в таком состоянии. Другой проблемой стали многочисленные ступеньки, преодолеть которые и не рухнуть за перила — тоже задача далеко не из простых. Кэйа редко напивался до схожего состояния, но когда такое случалось, то он в основном засыпал прямо за стойкой «Доли Ангелов», с которой его, почему-то, не прогоняли, не впуская народ как будто ровно до того момента, как он не проснётся. Однако вспоминая тот ядовитый, искренне ненавидящий и гневный взгляд, когда Дилюк подливал Кэйе очередной стакан «Полуденной Смерти», любые возможные бредовые идеи о проявлении снисходительности, понимания и — уж подавно — нежности в свою сторону от Рагнавиндра отлетали прочь.

Возможно, Кэйа противоречил сам себе, вспоминая о мало мальских проявлениях эмоций Дилюка, при этом яро отрицая их наличие в целом. Стадия отрицания именно это и подразумевает: скитания в лабиринте из переживаний, страхов, домыслов и до кучи прочих эмоций, а затем два исхода, гарантирующих либо конечное высвобождение, либо потерю себя настоящего. Альберих опасно балансировал между двух зол, в очередной раз. Настолько его жизнь нестабильна и спонтанна, что даже мысли его не могут спокойно организоваться, делясь надвое и резко перетекая друг в друга. Находясь в этой замысловатой рефлексии, Кэйа всё же смог добраться до главного входа Ордо Фавониус, доставая заветный ключ, который Джинн ему доверила. Всё-таки капитаном быть отчасти полезно.

Облегчённо выдыхая, едва заперевшись в своём кабинете, Кэйа скатывается по стенке вниз, мгновенно погружаясь в забвенный сон, поджимая ноги под себя.

***

Утро врывается со своими правами, едва стоит стрелке метнуться на четыре часа, постепенно заполняя комнату рассветными первыми лучами, стучась в окно, как и Джинн в дверь. Альберих дезориентирован: головная боль существенно даёт о себе знать, вторя стукам действующего магистра сквозь плотное дерево, будто через призматическую сеть, отражающую звуки.

— Кэйа? Кэйа, открой, пожалуйста. Я не могу уже пятнадцать минут до тебя достучаться, — было слышно, как у девушки дрожит голос. Она так беспокоится, что едва ли не плачет? — Кэйа, прошу. Я видела тебя ночью.

Капитана будто прошибло током: он заёрзал, разминая затёкшие до острейшей боли конечности, хватаясь за дверь позади и вставая, непослушными руками поворачивая ключ в скважине. Перед ним стояла Джинн, слёзы которой без конца капали, разбиваясь о пол со слышимым стуком в звенящей тишине. Она не смогла сдержать судорожного всхлипа, воочию лицезрев то, каким капитан был после ночных похождений. Бледный, с потухшим взглядом, синева оного буквально растворилась, канув в небытие; осунувшийся, потрёпанный, искренне уставший и убитый горем — сломленный человек, от которого будто бы несёт скоропостижной смертью.

Джинн несмело протянула руки, сдерживая тремор, в пригласительном жесте. Альберих вышел в коридор, буквально падая в объятия магистра, слушая её тихие всхлипы и ощущая судорожные поглаживания по спине, которыми она больше успокаивала себя, нежели его: брюнет не издал ни звука, лишь с шумом дыша через нос. Как будто она с ним прощалась. Жутко угнетает.

— Ты снова выпил. Кэйа, ты убьёшь себя своими выходками. Пойми, ты нужен всем. Целому городу, — девушка еле могла говорить из-за непрекращаемой истерики.

Парень улыбнулся уголками губ, чуть отстранившись и заглядывая в заплаканные глаза напротив.

— Магистр, Вы чего это нос тут повесили? Ваш верный помощник и капитан кавалерии всего-навсего решил отвлечься и отпраздновать знаменательную победу — Вы не поверите — над пятью магами Бездны. Вам не стоит так волноваться, мне просто нужна минутка сладостного уединения и недолгого сна, — Альберих постарался максимально приукрасить свою наглую ложь торжествующим, радостным видом, заряжая фальшивой надеждой магистра.

Джинн ему не верит. Он это видит.

— Ты всегда можешь прийти за помощью. Ко мне, к любому человеку из Ордо Фавониус. В моих силах помочь наладить с ним отношения. Я вижу, как тебе одиноко, Кэйа, — она гнула свою линию, опасно близкую к проклятой истине.

Улыбка медленно сползала с лица с каждым сказанным словом. Как и в какой момент времени она догадалась о его тоске по прежней жизни, он не ведал. Но и не сомневался, что когда-нибудь догадливая Гуннхильдр прольёт свет на эту ситуацию.

— Я… Не могу, — сдавленно просипел капитан.

— Но действительно хочешь, — она продолжает сжимать его плечи, как будто этим приводя в чувства после долгого бессознательного скитания.

Нельзя было не согласиться. Потому Альберих несмело кивнул, одним движением снимая перчатку и стискивая переносицу, физически ощущая свинцовую тяжесть по всему телу, распространяющуюся за одно мгновение, отдавая спазмами, болезненными шипами вырывающимися в виде ответных крепких объятий.

Честно, Кэйе хочется отцепить Джинн от себя. Накричать, нагрубить, да так, чтобы впредь она не ворошила его прошлое. Но он не может: она единственная во всём грёбанном мире, кто хоть немного неравнодушен к нему и его проблемам.

— Это же останется между нами? — тихо, стараясь не всхлипывать вместе с Гуннхильдр, спрашивает Альберих, с опаской сжимая её плащ и поздно замечая, как под пальцами на ткани выступили ледяные узоры.

Она тихо посмеивается.

— Конечно. На смех поднимут то, как капитан кавалерии и действующий магистр стоят и плачутся в жилетки друг другу.

Брюнет согласно хмыкает, прижимая Джинн ближе и отчаянно цепляясь в её плащ сильнее. И правда ведь не понимает, зачем это делает, действуя по наитию.

— Кажется, мне придётся пожертвовать моры из своего кошелька на новый плащ, — с неживой улыбкой шепчет парень.

Девушка по-доброму усмехается, отстраняясь и утирая мокрые дорожки, постепенно высыхающие и стягивающие кожу.

— Жду тебя в двенадцать в своём кабинете, — Джинн деловито поправляет волосы. — Обсудим заявление о краже на винокурне.

Кэйа благодарно и отрешённо кивает, шагая назад и закрывая дверь вновь, наблюдая за удаляющейся фигурой магистра, походка которой и не выражала ничего особенного. Будто бы сейчас они оба и толики слабости не проявляли. А уж за семь с половиной часов девушка приведёт себя в надлежащий вид, так и показывающий всю её благородность, стать и уверенность. Воистину сильная духом. Львица.

***

Пальцы покалывает от их частого дёргания и заламывания, голова перегружена странными мыслями и фантазиями, размышлениями о том, что произойдёт с минуты на минуту, а ноги упрямо не хотят подчиняться, словно вот-вот понесут обратно в Мондштадт, к Джинн, заставляя их обладателя с нервным прикриком выпросить другое задание. Но Кэйа был вполне вменяем и всё же обладал контролем над своим телом. И сворачивать обратно было бы опрометчиво, весьма глупо, когда его увидели горничные и другие работники винокурни. Он переминается с ноги на ногу, наконец выдохнув и робко постучавшись в дверь. Послышалось копошение, и через полминуты в просвете появилась Аделинда. Женщина не улыбалась гостю, но брюнет прекрасно видел чистую, как родниковая вода, радость в её глазах. Она сильно по нему соскучилась.

— Сэр Кэйа? — её голос слышимо дрогнул на его имени: она и впрямь ждала именно его. — Вы наверняка по заявлению… Мастер Дилюк в последнее время не может разобраться с этой странной кражей, погруженный в своих делах. Сами понимаете, — она говорит это столь спокойно, однако её тон выражает безмерную нежность и безмятежную, лёгкую грусть: ностальгия. — Думаю, Вам стоит подняться к нему в кабинет: он пока не оповещён о Вашем приходе.

Альберих, вполне осознавая, перед кем стоит — оттого и делая выбор в пользу эмоций, — тепло и искренне улыбается.

— Буду премного благодарен, если Вы меня проведёте, Аделинда.

Горничная плавно кивнула, прикрыв глаза, жестом приглашая капитана войти. Едва стоило ноге переступить порог, как воспоминания из детства нахлынули с особой силой. Здесь всё так же пахло прекрасной выпечкой, виноградом и еле различимым, витающим где-то в стороне шлейфом стелющегося, словно по перилам округлых лестниц, пепла. Запах хозяина всей винокурни. Того, кому огонь подчиняется так же беспрекословно, как и любой человек здесь. Кэйа старается отпечатать эти моменты чётче в своей памяти, оставив на корке подсознания, как клеймо, что будет, может, болезненно напоминать о себе.

А может и совершенно наоборот.

— Дверь в кабинет господина в конце этого коридора, слева, — Аделинда прерывает череду размышлений, указывая только что названное направление.

Капитан благодарно кивает, с каждым шагом стараясь подавить возрастающее желание сбежать отсюда. Колени нещадно дрожали, а сам парень просто хотел обратиться в птицу и улететь отсюда как можно скорей. Возможно, он бы прямо сейчас и скрылся, оставив Аделинду в неведении, только исходом побега брюнет ставил себе лишь одно в установки: смерть. Либо сегодня, либо никогда более он не увидит этого места; человека, живущего здесь. Альберих встряхивает руки, стуча по резному дереву. Расслышав чёткое «войдите», парень в последний выдыхает, заходя внутрь помещения и по привычке надевая свою идеально отточенную маску игривости.

— Доброго Вам дня, мастер Дилюк, — фальшиво радостного чеканит капитан.

Рагнавиндр поднимает тяжёлый взгляд огненно-красных глаз, испытующе сверля вошедшего им. Его голова по-совиному отклонилась вбок, опускаясь на руку, сжатую в кулак.

— Сэр Кэйа, — Дилюк чеканит слова в ответ, не сводя пристального и цепляющегося взгляда с фигуры в дверном проёме вкупе с холодным, равнодушным и официозным тоном заставлял слегка поёжиться. — Вы, верно, решили помочь со вчерашней кражей? Спешу Вас огорчить: заявление подали беспокойные рабочие, а не я. Мне не нужна помощь, — парень сделал явный акцент на завершении, ставя капитана в невыгодное положение. — Что-то ещё?

Альберих обречённо хмыкает, чуть стушевавшись, что не ускользает от чужого внимания. В горле предательски пересыхает, язык прилипает к нёбу, а голова отказывается придумывать нечто оправдательное или правдоподобное, что подошло бы в качестве ответа в данной ситуации.

— Итак, если Вам нечего сказать...

— Уделишь мне несколько минут? — Кэйа стремительно опережает его, не желая слушать продолжение брошенной фразы.

Дилюк деланно хмурится, якобы раздумывая и почёсывая подбородок.

— Допустим, — Рагнавиндр встаёт из-за стола, выходя вперёд и опираясь на него, скрещивая ноги и руки. — Всё зависит от того, что Вы хотите мне сказать.

Кэйа обречённо выдыхает, закрываясь рукой. И тут он понимает, что совершенно не знает, с чего ему начать. Червоточина мыслей словно в один момент прекратила свои избыточные всплески недосказанностей.

— Пожалуйста, давай без этого излишнего официоза.

— Что ж, — Дилюк заметно напрягается, прищурив орлиные глаза. — Тогда, пока ты здесь, начну я, — он резко отпрянул от стола, подходя чуть ближе, но оставаясь на расстоянии двух вытянутых рук. — Зачем ты изводишь себя?

Альбериха словно парализовало. Он, как обезумевший, пугающе заулыбался, сдерживая в груди рвущиеся со слезами всхлипы, предвещающие истерику.

— Что ты спросил? — сипло и тихо вопрошает Кэйа.

— Зачем ты изводишь себя? — невозмутимо повторяет Дилюк.

Капитан вздрагивает, отшатываясь назад и стукаясь затылком о дерево.

— Знаешь, — брюнет возносит голову вверх, закрывая глаз. — Так странно, что это спрашиваешь ты.

— Мне действительно интересно знать причины, — может, капитану показалось, однако возбуждённое подсознание шептало ему, что голос его некогда брата чуть надломился.

— Причины… — Кэйа, как в бреду, повторяет некоторые слова. Его бьёт, словно в лихорадке, а вторит сказанному он подобно маленькому ребёнку. — Она одна. Всего лишь одна-единственная, братец.

Дилюк терпеливо выжидал ответа, игнорируя фамильярное — по его мнению — обращение. Именно от Альбериха, принципиально. Сам он не хотел более ничего предполагать или спрашивать, задавая столь глупые и очевидные наводящие вопросы. То, чего ему хочется, — услышать настоящего Кэйю, без масок, наигранностей, игривости вперемешку с флиртом и фальшью.

— Я себя чертовски сильно ненавижу. Не переношу ни единого взгляда на отражение, потому не смотрюсь подолгу в зеркала и завесил их что в своём доме, что в кабинете, — брюнет опускает поднятую голову, разглядывая теперь носки своих сапог. — Ты, наверное, не знаешь, но одиночество заставляет тебя воспринимать многие вещи иначе, даже свою личность. Так я и пришёл к долгожданному выводу: ненависть к себе. Именно поэтому я стараюсь убиться, — брюнет говорит всё максимально тихо, иногда переходя на удушливый шёпот, давя ком в горле. — Кое в чём ты оказался прав, Дилюк. Ордо Фавониус подводит в неожиданные моменты. Или трусит. Так и я не могу решиться и покончить с собой, каждый раз напиваясь всё сильнее. Надо же от чего-то помереть, если трусишь, верно?

Вопрос прозвучал в пустоту. Кэйа не решается поднять взгляд на человека напротив. До него доносится шуршание одежды, и, едва капитан успел подумать об уходе, ретировавшись прямо сейчас, как ощутил вокруг себя тепло, переходящее в жар, что шло от подошедшего до неприличного близко человека, носки обуви которого он видел прямо перед собственными.

— Пусть я и был в обиде, я никогда не желал тебе таких мучений или смерти, Кэйа, — утихший голос Рагнавиндра ласкал слух, журчащей рекой вливаясь с прочими звуками. — Мне тоже одиноко. Не признайся бы ты мне в схожих чувствах сейчас, я бы тебе не открылся в ответ. И что бы ты сделал тогда?

В голове Альбериха его реплика не подвергалась сомнению:

— Сбросился с мыса Веры.

Капитан чувствует, как его физически сдавливают в тиски этим прожигающим взглядом огненно-красных, кварцевых глаз, что сейчас становятся всё ярче из-за подступающих эмоций. В последний раз Кэйа видел брата во власти сильных чувств, когда те впервые решились на их первый поединок без подачек.

— Забудь о подобном. Никогда не смей такого говорить или думать. Что бы ты ни делал, ты остаёшься единственным родным мне человеком, хоть это может таковым не казаться от слова совсем. Я сам виноват, что оставил тебя на произвол судьбы, поддавшись эмоциям, не собираюсь оправдываться. Но пойми и осознай свою значимость. Ты мне действительно дорог, — Дилюк перешёл на шёпот, неумолимо приближаясь и поддевая чужой подбородок хваткими пальцами. — Посмотри на меня.

Кэйа застыл в нерешительности, бегло осматривая паркет напоследок и, ощутив всю сумбурность и нервозность, таящуюся внутри, отстранился от них, зажмурившись и с решительностью заглядывая в эти пугающе красивые омуты. Ни у кого он не видел столь необыкновенных глаз, что внушали своим существом особенное спокойствие и столь сильное желание сгореть в них, как в настоящей лаве, что подкашивались ноги, предательски заставляя держаться хоть за что-нибудь, да посильнее, дабы не упасть в обморок от их обжигающей проницательности. Столько нежности, тоски и одновременно злости Альберих никогда не видел в чьих-либо очах.

Дилюк наклонился ближе, шепча прямо в губы, не отводя острого, угрожающего, словно только заточенного, как нож, взора, сводя тон своего голоса к утробному полу рыку.

— Поклянись мне, что не посмеешь допустить мысли о смерти.

Кэйа замялся, глотая очередной ком в горле, прикрыв глаз, из которого потекла слеза. Впервые такая нужная.

— Клянусь, — на одном выдохе.

Секунда — Альберих ощущает, как чужие горячие губы соприкасаются с его, соединяясь в своеобразном жесте извинения. Дилюк не давил на Кэйю, нежно проводя языком по истерзанным, искусанным устам, держа лицо в ладонях, большим пальцем утирая слезу. Он перекладывает широкую ладонь на талию, другой рукой упираясь в стену — чтобы сохранить хоть что-то, ранее именуемое самоконтролем, — притягивая ближе, явно желая попросту слиться с разомлевшим капитаном, рьяно цеплявшимся за губы Рагнавиндра, как утопающий за спасательный круг, позволяя старшему творить с ним совершенно невообразимые вещи.

Они оба распаляют друг друга после того, как сами выстроили огромную гору, покрытую толстым, прочнейшим слоем льда, пожирающего их с годами, запирая их в себе, как статуи.

Кэйа зарывается в гранатово-красные волосы, растрёпывая их, сдёргивая лёгким движением руки ленту, слыша одобрительный хрип, сжимая в пальцах пряди, позволяя им стекать по ладоням, подобно лаве из вулкана: медленно, переливаясь в приглушённом свете, они казались светящимися, притягивая их потрогать и опробовать, как те обожгут чувствительную тонкую кожу. Кончики пальцев вновь бесконтрольно заиндевели, создавая удушливо-приятный контраст между жаром Дилюка и холодом Кэйи.

Они стукаются зубами, уже переходя любые нежности, опасно балансируя на грани пресловутого безумия. Альберих мычит, чувствуя, как его губу норовят растерзать, не сумев преподнести свои звуки как протест.

Ибо то и не является протестом. Лишь намёком на продолжение.

Дилюк, с хитростью ловя лазуритовый взгляд, что разжигался с каждым его движением, отстранился, слушая разочарованный выдох.

— Если я сейчас скажу тебе идти прочь, ты уйдёшь? — этот шёпот с хрипотцой сводил с ума, подчиняя себе, полосуя и четвертуя вкупе с этими горящими, затуманенными глазами.

— Нет.

— Правильный ответ.

Рагнавиндр сипло смеётся, стискивая Альбериха в объятиях, легко целуя в нос.

— Думаю, самое время переделать* детскую комнату в личный кабинет сэра Кэйи.

Брюнет улыбается в ответ, притягивая Дилюка к себе вновь, жадно, до упоения наслаждаясь им. Стараясь забыть то, что преследовало его в кошмарах. Душило, угнетало, убивало.

Сейчас Дилюк с ним. Дилюк его больше не оставит. Он уверен.