Глава первая. Несостоявшаяся смерть
Аня
Кажется, я умираю.
О смерти я слышала многое. Одни сравнивают её с вечным и долгожданным сном. Другие что-то бормочут о быстроте смерти, словно она лишь мгновение, незаметное и быстрое. Третьи убеждены, что смерть безболезненна. И сейчас, умирая под холодным ливнем, я с уверенностью могу заявить, что ни хрена они не знают и несут полную ересь, одна бредовей другой.
Во-первых, никакой это не сон, а если и сон, то явный кошмар. Причём самый страшный. Жизнь буквально ускользает из рук, а всё, что ты можешь сделать, это беспомощно лежать на сырой земле, устремив немигающий взгляд в мрачное небо. Смерть – это потеря: тяжёлая, горькая, страшная и неотвратимая. Это угасание, прекращение чего-то важного и ценного. Во-вторых, люди умирают медленно. Смерть долгая. Крайне долгая. Может, последние вдохи и длятся считанные мгновения, но те замедляются, точно насмехаются над умирающим, хотят растянуть его муки, сделать их бесконечными и нескончаемыми. За это время действительно всю жизнь вспомнишь. Каждый проклятый миг, когда ты не ценил то, что тебе дано. А сейчас, прокручивая воспоминания в голове, ты теряешь всё, что у тебя было, но чем ты не дорожил. В-третьих, умирать больно. Больно и до безумия страшно. Биение сердца замедляется, воздух на вкус как гниль, дыхание прерывается и даётся тяжелей, холод проникает внутрь, окутывая ледяной пеленой всё тело, которое даже пошевелиться не может. А ещё в голове, точно отсчитывая последние мгновения, стучит горькое осознание, что жизнь кончена и сделать с этим ничего нельзя.
Каждый слабый вдох сопровождается пронзающей болью в груди. Горло одеревенело, сердце стучит тихо и редко, но всё ещё бьётся, точно пытается захватить как можно больше крупиц угасающей жизни.
На глазах выступают слёзы. Я не могу умереть так. Не верю, что смерть пришла ко мне именно сейчас, именно в восемнадцать лет, когда всё только начинается. Когда всё ещё впереди...
Лёжа под ледяным дождём, чувствую себя глупой. Почему я раньше этого не ценила? Почему раньше не наслаждалась прохладными каплями дождя, а сейчас готова отдать всё, лишь бы задержаться в этом мире хотя бы ещё на десяток лет? Почему только сейчас я ощущаю эту полноту жизни, которая стремительно ускользает?
Продолжаю дышать, несмотря на острую боль, потому что знаю: я ни за что не сдамся! Не уступлю смерти, не перестану бороться за жизнь!
Но перед смертью бессильны все, поэтому вряд ли мои попытки увенчаются успехом.
Держаться за жизнь становится всё невыносимей и больней. Разум приказывает отпустить её и отправиться в иной мир, когда сердце отчаянно просит больше времени. Но я не могу его дать, как бы сильно того не хотела.
– Святые мученики... – Незнакомый шёпот звучит так тихо и глухо, что я считываю его за бред. Однако к девичьему голосу добавляется ещё один: мужской, молодой, свистящий, напоминающий летний стрекот сверчков, такой же звучный и живой:
– И все кадеты... Давай-ка осмотримся здесь.
Незнакомцев я не вижу. Я вообще ничего не вижу, кроме мрачного неба и угрюмых туч. Но и эта картина постепенно расплывается. Несмотря на приближение гибели, надежда на спасение не покидает меня. Этот шанс настолько ничтожен, что хочется рассмеяться в голос. Но лёгкие болят так, что я и дышу с трудом. Одна часть меня глупо и наивно верит в эту маленькую возможность, а другая удручающе шепчет, что уже слишком поздно.
От бессилия хочется выть.
– Пепел повсюду, – подмечает девушка. – Тварей было много, вот только...
– Кто убил их, если кадеты мертвы? – договаривает её мысль юноша.
Тем временем отчаяние полностью поглощает меня. Надежда на спасение гаснет, её место занимает смиренное ожидание того самого мига, когда дыхание окончательно прервётся, взгляд остекленеет раз и навсегда, а кожа станет мертвецки-бледной и холодной. Этот миг уже близок. Его ничто не предотвратит.
– Луиза... – Голос юноши полон недопонимания. – Эта целёхонькой выглядит. Но она... вся в крови. Хотя на ней ни единой раны.
Чьи-то длинные пальцы с осторожностью касаются моей шеи.
– Пульс есть, но слабый.
Дальше мои щёки пронзает жгучая боль, точно кто-то влепил пощёчину.
– Эй, – теперь говорит девушка, которая наверняка и ударила меня, чтобы привести в чувства. – Ты слышишь меня? Не смей терять сознание, иначе уж точно попадёшь на тот свет. Так что держись, если хочешь задержаться в этом гнилом мире.
Несмотря на её воодушевляющую речь, я всё равно теряю сознание, проваливаясь во тьму.
***
От удушливого дыма, исходящего от яркого пламени, скручиваются лёгкие. От сверкающих огненных всполохов болят глаза. Из-за невыносимого запаха гари с каждым мигом становится труднее дышать, а вместе с тем и бежать... Бежать с тлеющей надеждой внутри.
Пламя пожирает всё: его острые языки поглощают обвалившиеся дома, треск огня разносится по всей земле чудовищной мелодией, а деревья, чьи стволы чернеют от жара, погибают в пламенных тисках. Земля, что некогда была укрыта толстым слоем снега, горит рваными полосами, яркий свет от огня пылает в небе тёмным пятном крови. Человеческие тела, беспомощно разбросанные по земле, постепенно сгорают в жадных объятиях пламени, которое сметает всё на своём пути, не проявляя ни капли милосердия.
Бегу, прикрывая рот и нос ладонью, чтобы не задохнуться. Перепрыгиваю через огонь, чьи языки взметаются всё выше и выше. От жара кружится голова, в глазах темнеет. Пару раз я падаю на сожжённую землю, до крови раздирая колени и локти. Но встаю. Глаза предательски слезятся то ли от едкого дыма, то ли от медленно приходящего осознания.
Моя деревня горит. Горит мой дом, горит моя родина. Горит мой друг под обломками собственного дома, на которых пляшет огонь, веселясь и треща. Горит моя мать, что, быть может, ещё жива. Может, она ещё дышит. Может, её жизнь ещё не оборвалась.
Добежав до нужного дома, от которого осталась лишь груда сгорающих досок, я, не думая ни о чём, разгребаю полыхающие куски, отбрасывая их в стороны. Пламя попадает на руки, но ожоги меня не волнуют, а боль от них уходит на последнее место. Огонь окружает меня, однако я будто бы не замечаю кроваво-оранжевых языков, что подбираются всё ближе и ближе. Отбрасываю очередной обломок и вижу... Её. Свою мать.
Её рот немного приоткрыт, точно она пыталась позвать на помощь или же вдохнуть как можно больше воздуха, перед тем как... как умереть. Глаза у матери мутные и стеклянные, большая часть лица полностью чёрная, другая же покрыта грубыми ожогами и чудовищными волдырями.
Больше я не сдерживаю его. Больше не сдерживаю крик, полный отчаяния, скорби и бессилия. Кричу, кольцо боли охватывает всю меня, слёзы обжигающими ручьями льются по щекам. Треск огня меня не волнует. Пламя, подбирающееся всё ближе и готовое заключить в смертельные объятия, тоже не трогает ничего во мне. В отличие от поднявшегося рёва, от которого даже земля содрогается.
Поднимаю глаза в небо.
Кричу.
И просыпаюсь, резко встав.
– Твою мать! – вскрикивает юноша, уронив кружку с чем-то густым и плохо пахнувшим сначала себе на колени, а потом на пол. – Вот же... – бормочет он, с отвращением глядя на сероватую жижу, что отпечаталась пятном на его одежде. – Нельзя ж так пугать! – упрекает он меня, в то время как я отрешённо хлопаю глазами, пытаясь прийти в себя.
– Прости, – неловко произношу я сиплым голосом и тут же хватаюсь за голову: затылок гудит. Сосредотачиваю взгляд на согнутых коленях, чтобы хоть немного уменьшить боль, которая всё ещё пульсирует. Но желание узнать, где же я нахожусь, берёт верх, поэтому, не отнимая руку от головы, осматриваюсь.
Стены деревянные и старые, на ветхом полу валяются соломенники, на одном из которых я и полусижу. Из окон просачивается солнечный свет. К своему счастью, небольшому сожалению и лёгкому удивлению, я узнаю женскую казарму кадетов.
– Что произошло?
Поворачиваюсь к юноше, который встал, дабы снять испачканную одежду. Он остаётся в одной лишь холщовой рубахе, а синий кафтан с витиеватыми серебристыми узорами, по которому я и понимаю, кто передо мной, незнакомец неряшливо складывает, кинув его на соседний соломенник.
Лицо у незнакомца вытянутое, загорелое, а волосы рыжие и взлохмаченные, словно его молния ударила. Глаза у юноши добрые, тёплые, карие, как у наивного щенка, что только познаёт мир. На мочке левого уха сверкает золотая серьга.
– Ты страж...
– А тебя это смущает? – Юноша отвечает широкой улыбкой, точно всё вокруг – весёлая шутка.
– Нет, просто стражи появляются, когда...
– Когда появляется нечисть, – договаривает он, кивнув. – Ты и сама будущий член Ордена1 (1Если вы видите надменного индюка с таким видом, будто он пуп всего мира, да ещё и в синем кафтане, то знайте: вы встретили самого стража Ордена Святовита. Громкое название, а смысла с ноготок. Раньше от одного упоминания Ордена действительно разило честью и благородством, но времена меняются, и перемены не всегда в лучшую сторону. Орден существует относительно недавно, чуть больше ста лет. Именно его создание стало началом нового времени, новой эры. И в начале этой новой эры стражи действительно придерживались своих принципов: помогали слабым, защищали простой люд от нечисти, были бескорыстны. Но долго так не продолжалось и всё полетело к хренам: Орден терял свою независимость, царь (причём не один, в этой семейке все повёрнутые) хотел прибрать стражей к своим рукам, сделать из них оружие, а сами стражники поддавались алчности и лицемерию. Времена настали тяжёлые, по сей день такие. Отныне Орден служит не народу, а царю и его тщеславию. Стражи почитают святых, взывая к ним, чтобы на время получить силу мучеников. Но Орден давно утратил свою веру, поэтому сейчас стражники – это кучка идиотов, служащих тирану. И, глядя на то, чем стал Орден, смело могу заявить, что Великомиру ничего не поможет, когда это будет необходимо. «Справочник по выживанию в Великомире» Ведагор Смородский). Не очень-то и красиво считать появление стражника дурным знаком.
– Прости, я не это имела в виду, но всё же... Что произошло?
Юноша молчит настолько долго, что я успеваю перебрать в голове все возможные причины появления стража. На корпус напала нечисть? Вполне возможно, но сейчас за окном день, а в это время нечисть не активна. А если нападение случилось ночью? Получается, я его пропустила, провалявшись в кровати? Тогда напрашивается вопрос: сколько я была без сознания?
По затянувшемуся молчанию стража, который явно тщательно подбирает нужные слова, чтобы объяснить ситуацию, понимаю, что всё намного хуже, чем я могу предположить.
– Во-первых, – наконец говорит юноша, и в его голосе улавливается южный свистящий акцент, – я должен представиться. Руанин Саймью Ванриалд Шидого Нацэ. – Заметив мои округлённые глаза, страж добавляет с улыбкой: – Это моё настоящее имя. Все зовут меня Ру Нацэ. А что насчёт тебя?
– Аня. Аня Алконостова. Ты из Талора?
Ру кивает.
– Не стоит спрашивать, как я попал в Великомир. Это история не для первого знакомства. Лучше скажи, как ты себя чувствуешь?
– Паршиво.
– Неудивительно. Тебе было бы намного лучше, не вылей ты сваренный мной отвар...
– Я вылила? – перебиваю его, возмутившись от неточности предложения стража. – Это ты завизжал, как свинья на убой, и уронил своё варево.
– Первой начала кричать ты, а я очень впечатлительный! – восклицает Ру в своё оправдание. – Кстати, об этом... Почему ты кричала?
Хочется ответить, что это обычный кошмар. Отчасти это действительно так, только вот обычные кошмары не преследуют на протяжении пяти лет. С того самого момента, когда всё и произошло. Этот кошмар нельзя назвать обычным ещё потому, что он был реален. Этот кошмар – это воспоминание. Давнее и болезненное.
– Не твоё дело, – тихо огрызаюсь я.
Ру наверняка хочет мягко донести, что это его дело, так как в первую очередь он заботится о моём состоянии, и мой крик может ему многое объяснить, но его отвлекает чей-то яростный спор, доносящийся с улицы.
Оба спорящих не стесняются переходить на повышенный тон, перекрикивая друг друга. Первого говорящего узнаю сразу же, стоит мне услышать его крикливый голос, который не перепутаешь ни с чем другим. Уж крик главнокомандующего Зыбина я знаю наизусть, мне часто доводилось его слышать. А второй голос принадлежит девушке:
– Успокойтесь! Она даже ещё не пришла в себя, ей нужен отдых!
– Это она их убила! Дай мне поговорить с этой девчонкой, и она во всём признается!
– Это слишком серьёзное обвинение, главнокомандующий! У нас нет оснований подозревать её в смерти кадетов!
– У меня есть! Как ещё объяснить то, что её единственную не тронули, когда остальным выпотрошили все внутренности?!
– Этого недостаточно, чтобы обвинять и без того раненную девушку в убийстве кадетов! Так что будьте добры, главнокомандующий Зыбин, заткнитесь и предоставьте и мне, и ей тишину и покой!
– Ты сама сказала, что у неё нет ни единой раны!
– Оговорилась!
Дверь со скрипом отворяется, а закрывается уже с хлопком, от которого хлипкая дверь смело могла развалиться на щепки.
– В приличном обществе люди здороваются, – кидает Ру, встречая вошедшую девушку, которая тоже оказывается стражем. Но если Ру производит впечатление доброжелательного и миролюбивого члена Ордена, то девушка – его полная противоположность. Шаги быстрые, но тяжёлые, взгляд мрачен, а брови угрожающе нахмурены.
– В жопу приветствия! – гневно выпаливает она, подходя ближе. – О, очнулась наконец! Чудесно, нам как раз не помешают объяснения всего этого дерьма!
Стражница опускается на соломенник рядом с Ру, закинув одну ногу на другую, и одаривает меня пронзительным взглядом. Я же тем временем подмечаю для себя её необычный вид, который только настораживает. Фигура стройная, высокий рост, короткие пепельные волосы, утончённое лицо, острые скулы, алые пухлые губы. Кажется, в ней не хватает... Человечности, что ли? А глаза уж тем более не выглядят естественно. Бирюзовые и блестящие, с суженными зрачками, как у зверя. И именно эта деталь в незнакомке не даёт мне покоя.
– Луиза. – Ру настороженно смотрит на напарницу, которая в свою очередь не спускает глаз с меня. – Тебе не кажется, что Ане не помешал бы отдых?
– Мне бы он тоже не помешал. А она и так три дня без сознания провалялась, наотдыхалась уже. Ну? – Её глаза прищуриваются. – Может, объяснишь?
– Объясню – что? – Приподнимаюсь, осторожно садясь, хотя Ру хочет меня остановить, наверняка считая, что я ещё слишком слаба. Свесив ноги, хватаюсь за голову, которая до сих пор раскалывается. Однако головная боль меня мало волнует, в отличие от надменного взгляда стражницы. Она точно дыру во мне пытается прожечь. Или хотя бы заставить почувствовать себя не в своей тарелке.
Во всяком случае, Луиза уж точно способна поставить человека в неудобное положение одним лишь взглядом. Доверия она не внушает, в отличие от улыбчивого и открытого Ру, который заметно притих.
– Например, как ты объяснишь, что среди двенадцати кадетов единственной, кто выжил, оказалась ты? Как ты объяснишь, что у всех умерших были перерезаны глотки и выпотрошены животы? Как ты объяснишь, что в это время ты лежала в луже крови, но без единой раны? Как ты объяснишь, что повсюду был пепел, точно на вас напала толпа тварей?
– Луиза, вопросов слишком много, – пытается облагоразумить напарницу Ру. – Не стоит на неё всё взваливать.
– Стоит.
Из слов Луизы я не понимаю ровным счётом ничего. О каких кадетах идёт речь? Неужели из моего корпуса? Получается, знакомые мне юноши погибли. Целая дюжина, да ещё и таким ужасным и мучительным способом. Но как это произошло? По словам Луизы, я единственная, кто выжил, а значит, я была там. Вот только... Вот только я ничего не помню.
– Я... – Голос предательски дрожит. – Я ничего не помню. Точнее... – тут же исправлюсь, заметив, что Луиза уже хочет надавить на меня, дабы вытрясти нужные воспоминания. – Точнее, я не помню, как погибли мои однокашники. Не помню, кто напал на них. Не помню, что и как произошло.
– А что ты помнишь? – как можно мягче спрашивает Ру. – Нам полезны любые сведения.
Три дня назад моё утро началось с того, что я ещё не ложилась. Всю ночь я провела в Нечистом лесу, выслеживая шишиг2, сворачивая им шеи и связывая их крючковатые ручонки между собой (2Шишиги выглядят так, будто над ними природа то ли подшутила, то ли просто решила отдохнуть. Ростом они некрупные, не больше курицы. Ручонки сучковатые, тонкие, кривые, тельце у них толстое, твари пузатые и горбатые. Серая кожа покрыта грязью и пылью, глаза мутные и вытаращенные. Обитают у мелких водоёмов. Занимаются мелкими проказами, а ещё орут громко, как резанные. Справиться с ними легче лёгкого: схватить за шкирку да швырнуть куда подальше. Такой полёт шишиги точно не переживут. Ну, или если хотите усложнить себе жизнь, то сверните им шеи. «Справочник по выживанию в Великомире» Ведагор Смородский). Занятие далеко не из приятных и не из лёгких, но результат стоил того, а цель – уж тем более. Получился настоящий шедевр: что-то напоминающее верёвку, только состоящую из маленьких пузатых тварей с вытаращенными глазами. И сию красоту я повесила над дверью в мужскую казарму, прямо перед подъёмом, после чего поспешила вернуться к себе в кровать, но всё пошло наперекосяк.
Столь неприятную неожиданность кадеты обнаружили слишком рано и, конечно же, подняли такой крик, что вся нечисть тут же бы убралась из Великомира навеки. Визг юношей привлёк внимание главнокомандующего Зыбина, который слишком любит своих воспитанников, за исключением меня. А дальше...
– Помню, что нас отправили в лес: найти сонную, прячущеюся в своих убежищах от солнца, – говорю я после недолгого размышления. – Помню, как меня поставили в один из отрядов, как помощницу, потому что главнокомандующий забрал мой крест...
– Погоди, – прерывает меня Ру движением руки. – В каком смысле забрал крест? Он не имеет права так поступать.
Неловко жму плечами, натянуто улыбнувшись.
– Просто... Я сделала кое-что, за что и последовало наказание.
– И что же? – выгибает бровь Луиза. – Что такого страшного ты могла совершить, раз у тебя отобрали крест? Святые мученики, да тебя и быть здесь не должно, раз креста лишили!
Луиза права. Лишение креста означает исключение из Ордена Святовита или, в моём случае, из кадетского корпуса. Но моя выходка не настолько серьёзная, хотя Зыбин пообещал добиться, чтобы я вернулась в родную деревню, а не стала полноправным членом Ордена. Знал бы он, что моей деревни уже как пять лет не существует.
Встаю с соломенника, слегка покачиваясь. Ру тоже поднимается, собираясь подхватить меня в любой момент, если вдруг ноги не выдержат. И пусть я чувствую себя всё ещё отвратительно, в помощи не нуждаюсь. Подхожу к дальнему соломеннику, и в нос ударяет запах смрада и разложения. В очередной раз задумываюсь о том, что лучше бы и от низшей нечисти3 оставался лишь пепел, как и от других, и достаю гниющих тварей, связанных между собой (3Деление нечисти на низшую и высшую условное и отчасти бессмысленное. Поверьте, если на вас нападёт какая-то тварь, а вы с уверенностью выкрикните, высшая она или низшая, нечисть вам не похлопает, не удивиться вашими знаниями и уж тем боле вами не восхититься, а откусит вам голову, пока вы будете бахвалиться своими бесполезными познаниями. На самом деле тут всё просто: к низшей нечисти обычно относятся всякие мелкие твари, проще говоря – вредители. Своей задачей они ставят напакостить людям, а не прикончить их. Существа они неприятные, но опасаться их особо не стоит. К высшей нечисти относятся все остальные. Вот их как раз стоит бояться, именно они откусят вашу голову при первой возможности. И ещё важное отличие: низшая нечисть не распадается на пепел в случае смерти. Их тела гниют, как и любые останки. Также многие выделяют и среднюю нечисть: эти твари относятся к высшей, только их опасность явно принижают. Не делайте так, относите всех тварей, грозящих вас убить, к высшей нечисти, иначе существа обидятся и ваша смерть будет крайне мучительной. А лучше не занимайтесь этой хернёй и бегите, если видите тварь. «Справочник по выживанию в Великомире» Ведагор Смородский).
– Ну, вот за это...
Ру громко прыскает, смеясь во всё горло, а спустя миг к нему присоединяется и Луиза. Я с облегчением выдыхаю, так как ждала осуждающую речь от обоих о том, что настоящий страж не должен таким заниматься. Но их смех успокаивает меня и снимает напряжение, которое сковывало всё это время.
– Мы отправились в лес выполнять задание, – продолжаю я рассказывать то, что помню. – Тварей, вроде как, не нашли. А дальше... Дальше я уже ничего не помню.
Ложь. Я помню, как умирала. Помню, как всё тело горело в объятиях гибели, а душа, сжавшись в комок, молила о пощаде, но при этом была готова отправиться на тот свет. Помню холод и боль, помню отчаяние и бессилие, помню каждое мгновение, проведённое в бесконечной агонии.
Но я не говорю об этом, потому что знаю: ничем хорошим это не обернётся. А заявление Луизы о том, что меня нашли в крови среди мёртвых кадетов, но при этом без единой раны, заставляет нервничать. Такого не может быть. Не может, чтобы я в полной мере ощущала смерть, будучи при этом невредимой.
– Простите. – Я опускаю голову. – Я и впрямь не знаю, что произошло. Что случилось с кадетами, что случилось со мной... Я...
– Мы это выясним, – обещает Ру. Хлопнув по коленям, страж встаёт и обращается к напарнице: – Я поеду в крепость и доложу обо всём...
– Нет, – его обрывает Луиза. – В крепость поеду я, а ты убедись, что с ней, – стражница кивает в мою сторону, – всё в порядке.
– Да она абсолютно здорова! И с Зыбиным у меня нет никакого желания общаться, ты же знаешь.
– Как будто у меня есть.
– Он хотя бы не грозился сожрать тебя при следующей встрече!
– Ру, ты здесь нужен, как лекарь...
– Прости, ничего не слышу, уже в пути! – И точно в подтверждение своих слов страж направляется к выходу. – Люблю тебя!
– А мне казалось, я не в твоём вкусе.
– Брось, ты изумительна! – С этими словами рыжая голова Ру скрывается за дверью. Я же остаюсь наедине со стражницей, которая не испытывает ко мне тёплых чувств. Но, возможно, первое впечатление обманчиво.
Луиза протяжно вздыхает, трёт переносицу и что-то бормочет себе под нос о дурости Ру. Затем поднимает глаза, вновь смотря на меня. И переводит взгляд на шишиг, чьи тела вздулись и начали гнить.
– Чисто из любопытства: зачем?
– Это месть. Шуточная, ничего серьёзного. Неделю назад юноши подсунули мне в казарму анчуток4, а я в ответ повесила над их дверью вот это (4Анчутки – мелкие мохнатые твари, чересчур злые и вредные. Даже удивительно, сколько злости может помещаться в таком маленьком существе! Ростом эти твари не больше двух вершков. Головы у них лысые, а вот тело покрыто чёрной колючей шерстью. Пяток у анчуток нет, зато есть копытца, что в какой-то степени намекает на скотское поведение этих тварей. Кто-то даже говорит, что анчутки способны летать с помощью крыльев, да и рога, торчащие из башки, у них тоже имеются, но это обычные россказни тех, кто, увидев анчутку, настолько перепугался, что не только в штаны наложил, но и навыдумывал с испугу. Водятся анчутки везде: в полях, в банях, на болотах. Любят устраивать беспорядок, пугать людей, доводить их до истерики своими шалостями. Но победить их просто: твари боятся соли и железа. Огонь против этих надоедливых существ тоже неплохо работает. «Справочник по выживанию в Великомире» Ведагор Смородский).
– Надо же. А ты мне нравишься всё больше и больше!
С этими словами Луиза встаёт и идёт к выходу. Я же неловко топчусь на месте, не зная, стоит ли мне оставаться в казарме или идти за стражницей. Та оборачивается, её ладонь касается креста, что висит на шее, и в этот же миг шишиги вспыхивают искромётным пламенем. Роняю тварей, отходя подальше от огня.
– Как догорят, убери остатки и догоняй меня. Я же верну твой крест.
Луиза скрывается за дверью, выходя на солнечную улицу. Пусть я и знакома со стражницей не больше часа, но уже могу заявить, что она будет занозой похлеще, чем Зыбин. И что-то мне подсказывает, что главнокомандующий вряд ли справиться с жёсткой натурой Луизы.
Шишиги уже догорели. Я убираю пепел под соломенник, под которым твари и лежали все те три дня, что я провалялась без сознания. Выхожу из казармы навстречу солнечному свету. Луизы рядом нет, но долго её искать и не приходится: из главной избы, где обычно и можно найти Зыбина, доносятся крики. Туда-то я и иду, прекрасно зная, что меня ждёт.
***
– Или вы немедленно вернёте ей крест, или с этим делом я пойду к своему капитану! А вам прекрасно известна его фамилия, вам прекрасно известно его влияние в Ордене, вам прекрасно известно, что через него это дело попадёт к Тузову! – объявляет Луиза, стукнув кулаком по деревянному столу, чуть не сломав его, в доказательство своих слов.
Всё то время, что Луиза и Зыбин пытаются перекричать друг друга, точно у них соревнование, кто громче заорёт, я тихо стою рядом со стражницей, изредка пытаясь вставить словечко и от себя. И все мои попытки оборачиваются одним и тем же: либо Луиза велит не вмешиваться, либо главнокомандующий рявкает, что меня не спрашивали. Безусловно, молчать я не собираюсь, хотя стоит заметить: всё, что говорит Луиза, запросто слетело бы и с моего языка тоже.
– Она нарушила устав, убив невинных кадетов! Да ты посмотри на неё, она даже не скорбит по ним!
Аргумент весомый, спору нет. Мне и самой тошно внутри от мысли, что мне не жаль умерших. Точнее, я не чувствую ничего по этому поводу. Мне и не жаль их, и я не злорадствую. На это есть причины, но не уверена, оправдывает ли это моё безразличное отношение к смерти тех, чьи имена я знала на протяжении пяти лет.
Я помню, как каждый из погибших смеялся, смотрел, ничего не предпринимал, улюлюкал, вставал в очередь, пока меня... Пока он...
От воспоминаний желудок скручивается, а в голове поднимается шум.
– Алконостова! – Строгий тон Зыбина выводит меня из цепочки воспоминаний. – Что ты скажешь по этому поводу?
Сначала я удивляюсь: с каких пор Зыбина волнует моё мнение? Но следом улавливаю знакомую нотку яда, которую главнокомандующий вкладывает в каждое предложение, обращённое ко мне.
– Я уже всё сказала, – твёрдо произношу я, сузив глаза. – Я ничего не помню и не знаю, что произошло с кадетами и кто их убил.
– Да потому что их убила ты!
– Главнокомандующий! – влезает Луиза. – Её присутствие на месте смерти кадетов ещё не доказательство вины. Вам известен случай, когда страж самолично убил своих товарищей, но при этом был оправдан.
Этот случай известен каждому жителю Великомира. В Ордене и за его пределами происшествие пересказывают множество раз, постоянно добавляя что-либо новое. Иногда такие детали похожи на правду, но чаще всего представляют собой полный бред. Не уверена, что я хотя бы раз слышала полностью настоящую историю, но прекрасно знаю, что произошло это два года назад. В тот день и случилась трагедия в Соколинске, в которой погибла четверть города.
Всё случилось из-за Сирин5 – опаснейшего духа (5Чудовищная птица. Лицо у неё женское, писаное, аж заглядеться хочется такой красотой. Но тело у твари совиное, мощное. Сирин опасна из-за чарующего голоса, которым она с лёгкостью подчиняет любого. Она и памяти может лишить, если пожелает. Противиться её песням можно, но нужно обладать сильной волей. Хотя Сирин способна сломить и её. «Справочник по выживанию в Великомире» Ведагор Смородский). В кадетском училище чаще всего рассказывается другая часть всей истории: участие стражей. В Соколинск был отправлен целый отряд стражников под руководством самого молодого капитана за всю историю существования Ордена Святовита – Александра Демидова. И известен капитан стал тем, что убил весь отряд своими же руками. Демидов всё ещё состоит в Ордене, звание у него то же, а значит, каким-то образом его оправдали. Вероятней всего, капитан попросту попал под воздействие птицы. А такое и врагу не пожелаешь.
– И это было глупо со стороны Тузова, – отмечает Зыбин.
– Раз так, то может, поделитесь этим мнением с ним самим? – не без усмешки говорит Луиза. – Верните крест Ане, главнокомандующий. И тогда я забуду все слова, сказанные в этих безвкусных стенах.
Широкие брови главнокомандующего, которые практически срослись в одну, неприятно хмурятся при одном лишь беглом взгляде на меня. Мелкие чёрные глаза Зыбина уставляются на Луизу, ждущую решение и готовую в любой момент начать его оспаривать.
– Она лишена креста заслуженно. Эта девка не только нарушила устав, войдя в чужую казарму, но и подсунула юношам мёртвых шишиг!
– А они их не видели, что ли? – справедливо спрашиваю я, выразительно выгнув бровь.
Кажется, ещё немного, и Зыбин точно взорвётся. Ну, или пар повалит из его раскрасневшихся от гнева ушей.
– Это ребячество недопустимо, Алконостова!
– Ребячество?! – Теперь уже моя очередь вскипать и спорить с главнокомандующим, не давая никому другому вставить слово. – Я порубила тварей, разве не этим должен заниматься настоящий страж?! – Возмущённо скрещиваю руки на груди. – В отличие от парней, я занимаюсь серьёзным делом! И, если мне в комнату подсовывают анчуток, я даю ответный удар!
– Связывать мёртвых шишиг и вешать их над дверью – это серьёзное дело?
Согласна, звучит и впрямь не очень. Но объяснять Зыбину причину моего поступка – всё равно что общаться с пнём, надеясь, что он поддержит в трудный день. Лично я считаю, что, если бы у старикашки было хоть какое-то чувство юмора, он бы по достоинству оценил моё творение.
– Ты же девушка! – на полном серьёзе восклицает Зыбин, точно тем самым он пытается достучаться до меня, внушив устаревшие традиции. – Охота за нечистью – работа мужская, а ты уже должна найти суженного да под венец пойти!
– Я тоже девушка, – подаёт голос Луиза, – и тоже страж. А по правилам служить в Ордене может каждый, кто готов защищать простой люд. А теперь, после этого короткого напоминания, верните крест кадету Алконостовой, главнокомандующий. Или лишите оружия всех кадетов, которые, как я поняла, так же нарушили устав, войдя в чужую казарму, чтобы подкинуть анчуток.
Ругнувшись себе под нос, Зыбин сдаётся и со стуком кладёт железный крест со шнурком на стол. Даже стоя у стены, не так близко к столу, я узнаю свой крест, который мне вручили на первом уроке, посвящённом владению нитями и крестом6, пять лет назад (6Основное, но далеко не главное оружие стража, – это крест. Сделан он из железа, омыт в святой воде, что постоянно находится либо под лучами солнца, либо под светом луны. Само оружие небольшое по размеру, чуть больше одного вершка, а по середине в нём выкован солнечный крест: горизонтальная палка лежит на вертикальной, и из всех четырёх концов торчат короткие линии, а чуть длиннее торчат из середин. Имея при себе крест, стражи и обращаются к святым. Без оружия ни один мученик не поделиться своей силой, да и вообще не поможет, поэтому служащие Ордена всегда держат крест при себе, нося на шее. Но одного креста недостаточно для победы над нечистью. Стражи пользуются нитями, что тоже вымочены в святой воде, однако в них втирают кору определённых деревьев, от которых и зависит сила нитей. Отмечу, что крестом можно пользоваться и без нитей, но это позволено лишь опытным стражам, чьи молитвы и так сильны. С самими же нитями нужно быть осторожным и здраво оценивать собственные способности. Если молитва, подкреплённая мощью нитей, окажется слишком сильной для стража, то она запросто может свести его с ума. «Справочник по выживанию в Великомире» Ведагор Смородский). Немного потрёпанный, в некоторых местах темнеет ржавчина. Любой бы на моём месте давно заменил его, но в отличие от меня, любой не знаком с Зыбиным. А если и знаком, то точно ходит у него в любимчиках. Сколько бы раз я не говорила главнокомандующему, что крест нужно заменить, я получала отказ.
Забираю крест, который в руках отзывается родным теплом, и убираю его в карман серого кафтана.
– Спасибо, – говорит Луиза таким тоном, будто никогда не произносила слово, что только соскочило с её языка. – Удачи на отборочных, – кидает она мне на прощание, выходя из избы.
Иду за ней следом, как меня останавливает кашель Зыбина, означающий лишь одно: меня он не отпускал.
– Задержись на пару слов, милая.
По телу пробегают морозящие мурашки, а в голове снова становится шумно. «Милая»... Так меня называли в жизни лишь два человека, которые сделали со мной одно и то же. И если первый только пытался, то у второго всё получилось. И Зыбин знает об этом случае.
– Сегодня тебе повезло, – говорит он, когда я поворачиваюсь в его сторону. – Но я добьюсь того, чтобы ты вернулась в родную деревушку, а не вступила в Орден. Девушки должны...
– Должны что?! – обрываю его, не выдержав. – Быть хорошенькими, порядочными, послушными?! Угождать мужчинам, заботиться о детях, хранить семейный очаг и прочая белиберда?! Слышала уже, придумайте что-нибудь новое!
– Алконостова!
– Что? Вы это мне пять лет втюхиваете, я уже всё выучила.
Зыбин поднимает указательный палец, точно хочет подчеркнуть всю важность той речи, которую он сейчас скажет. Я же еле себя сдерживаю, чтобы не развернуться к старикашке спиной и не уйти куда подальше.
– Ты самовольно покинешь училище, милая. Или последствия не заставят себя ждать. – От приторно ласкового тона Зыбина все внутренности сжимаются в тугой узел, а к сердцу тихо и медленно подбирается страх, возникший от очередного «милая». Сглатываю ком в горле, быстро опускаю взгляд на руки: дрожат. Прячу их за спиной, чтобы не выдать своё состояние перед главнокомандующим. Но тот всё понимает по глазам и моему сжатому положению. Стоит расслабиться, взять себя в руки, но эти мысли крутятся в голове лишь беспорядочной волной, ни одна из них не задерживается, не выигрывает в битве со страхом, что тревожно звенит и наслаждается местом, которое ему удалось занять. Дышать становится тяжелей, температура в избе неожиданно повышается. При каждом ударе сердца, которое бешено колотится, грудь пронзает колющая боль, живот скручивается, тревога становится всё ощутимей и ощутимей.
Чтобы не упасть, я облокачиваюсь на стену и тут же проклинаю себя за это: Зыбин не должен видеть этого. Не должен ощущать своё превосходство. Не должен знать, что он сильнее.
Почему это произошло? Почему сейчас? Мне казалось, я победила это, отпустила, всё прошло. Почему же... Почему же мне страшно?
Перед глазами всё плывёт, но разглядеть круглое лицо главнокомандующего несложно. Его толстые губы расплываются в гадкой улыбке при виде ослабевшей меня. Возможно, дело в произошедшем со мной. В том, что я погибала, но в итоге не умерла. Возможно, прошлое здесь ни при чём...
– Вы несправедливы, – шепчу я, безуспешно борясь со страхом. Воздуха становится всё меньше и меньше.
– Ну почему же? К тебе, милая Аня, я более чем справедлив. Пойми, девушке нечего делать в Ордене. Поэтому я из самых добрых побуждений позволяю тебе вернуться в свою деревеньку, где ты найдёшь себе мужа и заживёшь под его покровительством, как настоящая женщина. Иначе... – Он замолкает, внимательно следя за моей реакцией. Слёз Зыбин не дождётся, хотя они уже подступают к глазам, как и крик – к горлу. – Иначе я позволю ребятам поразвлечься с тобой.
Ничего не отвечаю. Лишь сжимаю зубы до ноющей боли, чтобы не закричать от страха. Внутри горят обида и злость. Зная Зыбина, я более чем уверена, что его угроза может превратиться в жизнь. Я даже с крестом не смогу ничего сделать против дюжины крепких парней, которые с лёгкостью задавят меня. Да я и пикнуть не успею, как они с меня одежду сдерут.
– Не дождётесь, – выдавливаю я и, не выдержав, стрелой оказываюсь на улице, пытаясь вдохнуть свежий воздух полностью.
Не выходит.
Он попросту не проходит внутрь.
Слёзы уже давно льются по щекам крупными каплями, собираясь у подбородка. Вытираю их дрожащими холодными руками. Щипаю себя за запястья, вспоминая, что раньше это помогало. Сейчас не выходит. Глубоко дышу, но в результате выдавливаю лишь слабый хрип, не в силах впустить воздух внутрь, и падаю на землю, согнувшись и задыхаясь. Воздух точно скручивает горло в тугой узел и обвязывает его кольцом чудовищного пламени. Молюсь всем святым, чтобы это прекратилось. Проклинаю себя за очередную слабость. Проклинаю себя за то, что позволила страху войти внутрь и вновь завладеть мной.
Поднимаю взгляд, пытаясь сосредоточиться на чём-то одном. Пересчитываю деревья, стоящие впереди, но они быстро сливаются в единое пятно передо мной. В глазах стоит режущая боль от слёз, по рукам проходит холод. Дышу, несмотря на боль. Воздух понемногу проходит, дышать становится не так трудно. Но страшно до сих пор.
Кое-как встаю с земли, неспешным шагом идя в казарму. Руки дрожат, а ноги подкашиваются. Страх стучит внутри, на щеках остались мокрые дорожки от слёз, которые всё ещё просятся вылиться из глаз. Но я сдерживаю их. Не даю им взять над собой верх. Сдерживаю этот проклятый признак слабости.
Я не должна показывать её.
Её никто не должен видеть.
Даже я сама.
Дойдя до казармы, скатываюсь по стене, сжавшись. А после тихо плачу, уткнувшись в колени.
Я не сдамся. Не отступлю.
Несмотря на угрозы, я дойду до конца. Достигну своей цели.