37
ВАЛДОСТА, ШТАТ ДЖОРДЖИЯ
30 сентября 1924 г.
В детстве Фрэнк Беннет обожал мать, и это вызывало отвращение у его отца. Отец, чем-то похожий на буйвола, любил развлекаться, сшибая Фрэнка со стула или пиная с таким расчетом, чтобы тот пересчитал головой ступени. Мать была для мальчика единственным источником теплоты и нежности, и он любил её всем сердцем.
Однажды он пораньше вернулся из школы, сказавшись больным, и увидел мать и брата своего отца на кухонном полу. За пять секунд вся его любовь обернулась ненавистью. Он закричал и выбежал из дому. И эти пять секунд врезались в его память на всю жизнь.
В тридцать четыре Фрэнк был тщеславным и пустым человеком. Его черные ботинки, начищенные самым лучшим кремом, всегда сверкали, волосы были всегда аккуратно причесаны, одежда выглядела безукоризненно, и был он одним из тех немногих представителей мужского пола, кто каждую неделю делает маникюр в парикмахерской.
Он, можно сказать, был денди, черноволосым красавцем с сероголубыми глазами, и хотя один был стеклянный, второй излучал такой же холод, и отличить настоящий от искусственного было почти невозможным.
Но главное, этот человек всегда получал то, что хотел, а хотел он Руфь Джемисон. Он перепробовал уже почти всех доступных девушек в округе, включая и даже предпочитая негритянок, которых брал силой, пока их держали его дружки. Овладев девушкой, он терял к ней всякий интерес. Одна блондинка, которая теперь жила где-то на городской окраине, родила девочку, как две капли воды похожую на Фрэнка, но, после того как он подбил женщине глаз и угрожал ребенку, она перестала предъявлять ему какие-либо претензии. Понятное дело, его не интересовали использованные женщины. Особенно если ими пользовался он сам.
Однако в городе его знали как простого, доброго парня, и он решил, что ему необходим сын, который будет носить фамилию Беннет — фамилию, никому ничего не говорившую, кроме того, что её владельцу принадлежит большое поместье к югу от города.
Руфь была молодая, красивая, разумеется, невинная, и ей с матерью нужно было как-то жить. Что могло быть лучше? Руфь была польщена — а как же иначе! Разве он не был одним из самых подходящих кандидатов на роль мужа? Разве не ухаживал за ней как истинный джентльмен, очаровав её мать?
Руфь пришла к выводу, что этот красивый молодой человек любит её, значит, и она тоже должна любить его — и, наверно, уже любит.
Но кто же мог предположить, что за этими блестящими ботинками и костюмами-тройками таилась злоба, все эти годы копившаяся в его душе...
Разумеется, в городе никого не стали оповещать, все прошло потихому. В последний вечер холостяцкой жизни Фрэнк повез своих друзей в лачугу на окраине, где их поджидали три шлюхи, снятые на ночь. По дороге они зашли в бар. На свою беду туда же забрел и старый бродяга. Он сидел у стойки и смотрел на молодых ребят, веселившихся в конце зала. Фрэнк, который всегда выбирал для своих забав чужаков, решил подшутить над ним. Он подошел к старику и хлопнул его по спине:
— Слышь, старикан, если угадаешь, какой глаз у меня стеклянный, поставлю тебе стаканчик.
Дружки его засмеялись, но старик, взглянув на него, уверенно сказал:
— Левый.
Приятели загудели, а Фрэнк, хотя и был разочарован, все же засмеялся и бросил на стойку полдоллара. Подождав, пока компания удалится, бармен обратился к старику:
— Что вам подать, мистер?
— Виски.
Он налил бродяге стакан и спросил:
— Послушайте, дружище, а как это вам сразу удалось узнать, что стеклянный глаз у него левый?
Старик допил виски и буркнул:
— Очень просто. Только в левом я заметал каплю человеческого сострадания.
ВАЛДОСТА, ШТАТ ДЖОРДЖИЯ
28 апреля 1926 г.
Иджи уже исполнилось девятнадцать. Все эти два с половиной года она каждый месяц приезжала в Валдосту, чтобы посмотреть, как Руфь идет в церковь или возвращается оттуда. Ей просто хотелось убедиться, что с ней все в порядке, и Руфь ничего не знала о её визитах.
В одно прекрасное воскресенье, совершенно неожиданно для себя, Иджи остановила машину возле дома Руфи, подошла к парадной двери и постучала. До последнего момента она не думала, что решится на это.
Мать Руфи, хрупкая, болезненная женщина, подошла, улыбаясь, к москитной сетке:
— Вы к кому?
— А Руфь дома?
— Она наверху.
— Будьте добры, скажите, что к ней приехала повидаться заклинательница пчел из Алабамы.
— Кто?
— Ну, скажите, что здесь её подруга из Алабамы.
— Может быть, вы зайдете?
— Нет, спасибо. Я лучше здесь подожду.
Мать Руфи подошла к лестнице и крикнула:
— Руфь, там к тебе какая-то пчелиная девушка приехала.
— Что?
— Тебя ждут на крыльце.
Спустившись, Руфь замерла от удивления. Иджи старалась держаться непринужденно, хотя ладони у неё были мокрые, а уши горели. Она быстро заговорила:
— Слушай, я не хотела тебя беспокоить. Ты, наверно, очень счастлива и все такое... То есть я в этом, конечно, уверена, просто я хочу, чтобы ты знала, что я тебя не ненавижу, и никогда у меня к тебе не было ненависти. И я хочу, чтобы ты вернулась. Я уже не ребенок и вряд ли когда-нибудь стану другой. Я до сих пор люблю тебя и всегда буду любить, и мне наплевать, кто что скажет.
Фрэнк крикнул из спальни:
— Кто там еще?
Иджи, пятясь, спускалась по ступеням крыльца.
— Я просто хочу, чтобы ты знала это. Все, я ушла.
Руфь, не проронив ни звука, смотрела, как она села в машину и уехала.
Дня не проходило, чтобы она не думала об Иджи.
На крыльцо вышел Фрэнк.
— Кто это был?
Руфь провожала глазами машину, превратившуюся в черное пятнышко на желтой дороге.
— Одна моя старая подруга, — сказала она и вошла в дом.
ПРИЮТ ДЛЯ ПРЕСТАРЕЛЫХ «РОЗОВАЯ ТЕРРАСА»
Старое шоссе Монтгомери, Бирмингем, штат Алабама 6 апреля 1986 г.
Миссис Тредгуд заговорила, как только Эвелин ступила на порог:
— Ой, милочка, наша Веста Эдкок совсем сбрендила. Сегодня часа в четыре она ворвалась к нам в комнату, схватила маленький стеклянный башмачок, в котором миссис Отис держит шпильки, и сказала: «Господь говорил: если глаз твой согрешил, вырви его!» — затем вышвырнула башмачок в окно вместе со шпильками и всем остальным и ушла.
Миссис Отис так расстроилась, ужас просто. А потом пришла эта маленькая негритяночка, сестра Джинин, принесла башмачок миссис Отис и велела ей не огорчаться, мол, сегодня миссис Эдкок целый день ходит по комнатам и выбрасывает из окон всякие мелочи, — наверно, она окончательно рехнулась, и не стоит обращать на неё внимания. Да... глупый клоп — плоский лоб.
Знаете, мне ещё повезло, что у меня мозги в порядке, а то тут такого насмотришься. Я живу себе, изо дня в день переползаю, копошусь, как могу, а что ещё делать-то.
Эвелин протянула ей коробку вишен в шоколаде.
— Вот спасибо, милочка, как это славно!
Какое-то время старушка молча ела конфеты, вероятно обдумывая очередной вопрос.
— А как вы считаете, эти клопы на самом деле такие плосколобые, или это люди придумали?
Эвелин сказала, что не знает.
— А мне довелось убедиться, что клопы — симпатичнейшие существа, разве не так?
— Что — не так?
— Разве клопы — не симпатичные?
— Я не уверена, что повидала достаточно клопов, чтобы судить о том, симпатичные они или нет.
— Ну а я повидала. Мы с Альбертом могли разглядывать их часами. У Клео на столе стояла огромная лупа, и мы, бывало, наловим кузнечиков, стрекоз, сороконожек, жуков, травяных клопов, букашек всяких, посадим их в банку и наблюдаем. У них такие прелестные маленькие рожицы, и ведут они себя презабавно. А как наглядимся, отпускаем в сад, пусть летят и ползут по своим делам.
Однажды Клео поймал нам шмеля. Ну до чего чудное создание! Иджи любила пчел, а я больше всего любила божьих коровок. Счастливая коровка! А знаете, у всех букашек разные характеры. Паук — он такой нервный и сердитый, головка у него крохотная. И ещё мне всегда нравились богомолы. Очень религиозное насекомое!
Я никогда не смогла бы убить жучка. По-моему, это невозможно, после того как познакомишься с ними поближе. Мне кажется, они тоже умеют думать, как мы. Конечно, и вреда от них предостаточно. Всю мою калину вокруг дома объели. И кусты жасмина изгрызены, все в каких-то шишках. Норрис сказал, что хочет пойти их опрыскать, но у меня духу не хватило позволить ему. Я вам вот что скажу, у микроба нет ни единого шанса уцелеть в «Розовой террасе». Ему, бедняге, пришлось бы очень постараться, чтобы остаться в живых. Знаете, как здесь говорят? «Мало выглядеть чистым, надо быть чистым!» Порой мне кажется, что я живу в целлофановой упаковке, как сандвичи, которые когда-то продавали в поездах.
Что касается меня, то я с превеликим удовольствием вернусь домой, к моим мерзким приятелям букашкам. Даже муравья не прогоню. Знаете, милочка, это хорошо, что я стою на пути туда, а не сюда... «В доме Отца
Моего обителей много, и я готов уйти...»[25]
Единственное, о чем прошу Тебя, Господи, убери линолеум с пола, прежде чем я туда попаду.
ПОЛУСТАНОК, ШТАТ АЛАБАМА
17 октября 1940 г.
Когда Веста Эдкок была молодой, кто-то попросил её говорить погромче, и с тех пор она об этом не забывала. Голос её мог пробить кирпичные стены и был слышен за несколько кварталов.
Клео Тредгуд как-то заметил, что Эрлу Эдкоку, должно быть, досадно оплачивать телефонные счета Весты, когда она может просто открыть окно, повернуться к дому, куда ей нужно позвонить, и крикнуть.
Принимая это во внимание, а также учитывая тот факт, что Веста сама назначила себя президентом клуба «Я лучше всех», поступок Эрла никого не удивил.
Эрл Эдкок был тихим, приличным человеком. Он всегда все делал правильно и был одним из тех не воспетых героев, которые женятся только потому, что не хотят причинить боль влюбленной в них девушке. В покорном молчании Эрл наблюдал, как Веста вместе со своей будущей свекровью суетятся, готовясь к свадьбе и медовому месяцу, и приводят в порядок их будущий дом.
После того как родился их первенец, Эрл‑младший, — мягкий, пухлый малыш с каштановыми кудряшками, который отчаянно вопил, стоило отцу приблизиться к его колыбельке, — Эрл понял, что совершил ошибку. И все же он поступил мужественно и очень по-джентельменски: остался с женой и вырастил сына, который, живя с ним в одном доме и имея одну с ним кровь, оставался для него совершенно чужим человеком.
Эрл отвечал более чем за две сотни рабочих на железной дороге, заслужил большое уважение и прекрасно знал свое дело. Он храбро воевал в Первую мировую и убил двух немцев, но в собственном доме к нему относились как к ещё одному ребенку Весты, причем далеко не самому любимому.
— Вытирай ноги! Не садись на этот стул!
— Не смей курить в моем доме! Убирайся на крыльцо!
— Не вздумай тащить сюда эту мерзкую рыбу. Сначала почисти её на заднем дворе!
— Или ты выгонишь этих собак, или я забираю ребенка и ухожу!
— Боже мой, и о чем ты только думаешь! Вы, мужики, просто стадо скотов!
Она выбирала ему одежду, она выбирала ему друзей, она набрасывалась на него, как дикая кошка, когда он пару раз пытался шлепнуть Эрла‑младшего, и наконец он сдался.
Так уж получилось, что все эти годы Эрл носил строгий синий костюм, мясо ел ножом и вилкой, ходил в церковь, был мужем и отцом, и ни слова не сказал наперекор Весте. Но теперь Эрл‑младший вырос, а железнодорожная компания уволила мистера Эдкока, подарив ему золотые часы и назначив хорошую пенсию, которую он тут же перевел на имя жены. После чего, так же тихо, как и жил, он уехал из города, оставив только записку:
"Все, с меня хватит. Если ты не веришь, что я ухожу, просто считай дни с тех пор, как я исчез. И когда ты слышишь, что твой телефон молчит, знай, что это я не звоню тебе.
Прощай, старушка, и удачи тебе.
Твой Эрл Эдкок.
Р. S. Я не глухой".
Веста залепила пощечину удивленному Эрлу‑младшему и на неделю слегла в постель с холодным компрессом на голове, в то время как весь город тайно поздравлял Эрла. И если бы каждое доброе пожелание стоило десять долларов, он стал бы настоящим богачом.
ЕЖЕНЕДЕЛЬНИК МИССИС УИМС
«Бюллетень Полустанка» 18 октября 19 40 г.
ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ ЖЕНАМ
Опять наступила осень, и моя дражайшая половина Уилбур грызет удила, не в силах дождаться охоты. Он чистит ружья, дурачится с гончими и по ночам тоскливо воет на луну. Посему приготовьтесь надолго распрощаться со своими мужчинами. В опасности всё, что движется! Помните прошлый год, когда Джек Баттс прострелил дно своей лодки? Иджи ещё говорила, что, пока они опускались на дно озера, у них над головой пронеслись десять стай уток.
Поздравляем Культяшку Тредгуда. Он завоевал первый приз в школьном конкурсе за сочинение «Что такое лимская фасоль?»
Второй приз получил Вернон Хэдли за сочинение под названием «Опыты с мылом».
У Иджи на стойке в кафе стоит большой кувшин с сухой лимской фасолью, и тот, кто отгадает, сколько в этом кувшине фасолин, получит приз.
Фотография мистера Пегого получилась не так хорошо, как ожидали, точнее, от мистера Пегого осталось расплывчатое, мутное пятно. Руфь велела всем передать, что высохшую голову она выкинула, потому что при виде её посетителей, пытавшихся поесть, начинало мутить. Она сказала, что все равно это была просто резиновая игрушка, которую Иджи купила в магазине фокусов в Бирмингеме. Кстати, моя дражайшая половина Уилбур сказал, что нас кто-то пригласил на ужин, но он не может вспомнить, кто именно. Уважаемый приглашавший, большая просьба: пожалуйста, позвоните мне, и мы с большим удовольствием примем ваше приглашение. Дот Уимс
Р. S. Опал ещё раз попросила не кормить её кошку Бутс.
ВАЛДОСТА, ШТАТ ДЖОРДЖИЯ
4 августа 1928 г.
С тех пор как Иджи видела Руфь в последний раз, прошло уже два года, но она постоянно наведывалась в Валдосту по средам, когда Фрэнк Беннет приезжал в город, чтобы сходить в парикмахерскую. Обычно Фрэнк садился в кресло к мастеру, а Иджи наблюдала за ним из аптеки Пакеттов через дорогу.
Ох, как же ей хотелось услышать, что он там говорит, ну да ладно, спасибо, хоть поглядеть можно. Он был единственной ниточкой, связывающей её с Руфью, и пока она смотрела на Фрэнка, ей казалось, что Руфь где-то неподалеку.
В ту среду миссис Пакетт, маленькая, хрупкая старушка в очках с черной оправой, занималась своими обычными делами: сновала по аптеке, расставляя товар по местам. Она делала это так старательно, будто от этого зависел мировой порядок. Иджи сидела за стойкой, уставившись в окно, и наблюдала за парикмахерской.
— А этот Фрэнк Беннет, я смотрю, большой любитель поболтать, правда? Славный малый.
Миссис Пакетт стояла спиной к Иджи на нижней ступеньке стремянки, расставляя бутылочки с кремом от веснушек.
— Для кого-то, может, и славный.
Иджи послышались в её голосе странные нотки.
— В каком смысле?
— Я говорю, что кому‑то он, может, и кажется славным, вот и все. — Она спустилась с лестницы.
— Но вы так не думаете?
— Какая разница, что я думаю.
— Вы считаете, он не слишком славный, да?
— Разве я сказала, что так считаю? Наверно, все-таки достаточно славный.
Теперь миссис Пакетт возилась у стойки с флаконами пилюль от печени. Иджи встала и подошла к ней.
— Что вы имеете в виду? Вы что-то знаете о нем? Может, он все-таки не такой уж и славный?
— Да нет, он всегда довольно вежливый, — сдержанно сказала старушка, расставляя пузырьки. — Просто я не люблю мужчин, которые бьют своих жен.
У Иджи похолодело в животе.
— Что вы имеете в виду?
— Только то, что сказала.
— Откуда вы знаете?
Миссис Пакетт подравняла тюбики с зубной пастой.
— Оттуда, что мистеру Пакетту приходилось ездить к ним и лечить бедняжку — и не раз, скажу я вам. Фрэнк и синяк ей ставил под глазом, и с лестницы спускал, а однажды сломал ей руку. А сама она преподает в воскресной школе, и я не встречала человека приятней и добрее. — Она принялась за баночки с мазями. — А все пьянство... Из‑за него мужчины совсем разум теряют и ведут себя так, как никогда бы не стали на трезвую голову. Вот мы с мистером Пакеттом спиртного сроду в рот не берем... Но Иджи, не дослушав, выскочила за дверь. Парикмахер припудривал Франку шею душистой пудрой, когда Иджи ворвалась в зал. Ее душил гнев. Она нацелила палец Фрэнку в лицо.
— Слушай ты, трепло бородавчатое, ублюдок кривой! Если ты ещё раз ударишь Руфь, я тебя убью! Слышишь, тварь! Клянусь, я вырву твое поганое сердце! Ты меня понял, задница ты вонючая?
И с этими словами она в бешенстве смахнула все, что стояло на столике у парикмахера. Дюжины бутылочек с шампунями, освежителем и маслом для волос, лосьонами для бритья, коробочки с пудрой — все полетело на пол. Прежде чем кто-либо понял, что произошло, Иджи уже сидела в машине и мчалась прочь из города.
Парикмахер стоял, открыв рот. Все произошло слишком быстро. Он посмотрел на Фрэнка в зеркало и сказал:
— Чокнутый какой-то мальчишка.
Добравшись до лагеря рыбаков «Фургонное колесо», Иджи обо всем рассказала Еве и долго вопила, задыхаясь от гнева, что сейчас поедет обратно и как пить дать прикончит его. Ева спокойно выслушала её.
— Ага, езжай, только неизвестно, кто кого прикончит. В общем, так, дорогуша... Ты не имеешь никакого права вмешиваться в их личные отношения, это тебе не в игрушки играть. Где двое живут, там третьему не место.
Бедная Иджи металась по комнате:
— Ну почему она с ним живет? Она что, ненормальная?
— Не твоего ума дело. Тебе, дорогуша, нужно забыть обо всем этом, и
как можно скорее. Она взрослая женщина и поступает так, как считает нужным. Извини, конечно, но ты, милая моя, ещё ребенок, и если этот мужик действительно такой изверг, как ты говоришь, то тебе несдобровать.
— Да плевать я хотела! Я убью этого сукиного сына, обязательно убью, вот увидишь.
Ева налила Иджи второй стакан.
— Никого ты не убьешь и никогда больше туда не поедешь. Обещаешь мне?
Иджи пообещала. Но обе знали, что обещание она не выполнит.
ПРИЮТ ДЛЯ ПРЕСТАРЕЛЫХ «РОЗОВАЯ ТЕРРАСА»
Старое шоссе Монтгомери, Бирмингем, штат Алабама 27 апреля 1986 г.
Сегодня миссис Тредгуд была особенно довольна, потому что на картонной тарелке у неё лежал жареный цыпленок и салат из капусты, моркови и лука, а Эвелин в эту самую минуту спускалась в приемную, чтобы принести ей стакан виноградного сока.
— Ох, благодарю вас, милочка! Эдак вы меня окончательно разбалуете, такие вкусности каждую неделю привозите! Я тут разговаривала с миссис Отис и сказала ей, что Эвелин не могла бы ко мне лучше относиться, будь она даже моей дочерью. Я вам так благодарна — ведь у меня никогда не было дочки. А ваша свекровь любит вкусно поесть?
— Совсем нет. Я принесла ей кусок цыпленка, но она отказалась. Ей и Эду все равно, что есть, лишь бы голодными не остаться. Представляете?
Миссис Тредгуд сказала, что даже представить такого не может.
Эвелин перевела разговор:
— Значит, Руфь уехала из Полустанка и отправилась в Валдосту, чтобы выйти замуж?
— Правильно. Ох, Иджи чуть не померла тогда, такой это был для неё удар.
— Я знаю, вы уже говорили. Я хотела спросить, когда Руфь вернулась в Полустанок?
Эвелин уселась на стуле поудобнее, чтобы есть цыпленка и слушать.
— Ох, милочка, я прекрасно помню тот день, когда пришло письмо. Должно быть, это был двадцать восьмой или двадцать девятый год... Или тридцатый?.. Ладно, не важно. Я была с Сипси на кухне, и тут прибежала мама с письмом в руке. Она распахнула дверь и закричала Большому Джорджу, который чем-то занимался в саду с Джаспером и Артисом: «Джордж, срочно беги разыщи Иджи, ей пришло письмо от Руфи!» Джордж и побежал. Через час Иджи вошла в кухню. Мама в это время лущила горох и, не говоря ни слова, указала ей на лежавшее на столе письмо. Иджи вскрыла конверт, но вот что забавно: это было вовсе не письмо. Это оказалась страница, вырванная из Библии короля Якова[26] — Книга Руфи, 1:16-20.
«Но Руфь сказала: не принуждай меня оставить тебя или не следовать за тобой; ибо куда ты пойдешь, туда и я пойду, и где ты жить будешь, там и я буду жить; народ твой будет моим народом, и твой Бог — моим Богом».
Иджи стояла и перечитывала эту цитату снова и снова, потом протянула листок маме и спросила:
«Как ты думаешь, что это значит?»
Мама прочла, положила листок на стол и опять взялась за горох.
— Что ж, милая, это означает только то, что здесь сказано. Думаю, завтра ты с братьями и с Большим Джорджем туда поедешь и заберешь эту девочку. Правильно я говорю? Ты ведь знаешь, что места себе не найдешь, пока этого не сделаешь.
И это была правда. Поэтому на следующий день они отправились в Джорджию и привезли её. Я восхищалась Руфью за то, что у неё хватило смелости взять и уйти от мужа. В те времена на такой поступок мог отважиться только настоящий храбрец, не то что в наши дни, милочка. Тогда считалось, что раз уж ты вышла замуж, будь любезна оставаться замужней женщиной до конца дней своих. Но она оказалась куда крепче, чем мы думали. Все носились с Руфью, как с фарфоровой куклой, но знаешь, она во многом оказалась даже сильнее Иджи.
— А Руфь так и не получила развода?
— Ох, не знаю. Я её об этом никогда не спрашивала. Ее мужа мне видеть не довелось, но, говорят, он был писаным красавцем, если не обращать внимания на стеклянный глаз. Руфь говорила мне, что он из хорошей семьи, просто женщины и все, что с ними связано, вызывали у него ненависть. Знаете, в первую ночь после свадьбы он напился и изнасиловал её, хотя она все время умоляла его прекратить.
— Какой ужас!
— Да, это ужасно. У неё три дня кровь шла, а после она никогда не могла получить удовольствие от этого. Ну, разумеется, его это только сильнее злило. И ещё она сказала, что однажды он столкнул её с лестницы.
— Боже милостивый!
— А потом он принялся за бедных негритянских девочек, которые у него работали. Руфь говорила, что одной из них было всего двенадцать. Но к тому времени, когда она поняла, что он за человек, было уже поздно. Мать Руфи все время болела, поэтому уехать она не могла. Руфь рассказывала, что по ночам, когда он приходил пьяный, злой и насиловал её, она лежала и молилась, а ещё думала обо всех нас, чтобы не сойти с ума.
Эвелин заметила:
— Говорят, невозможно узнать мужчину, пока не поживешь с ним.
— Это верно. У Сипси даже поговорка была такая: «Никогда не узнаешь, какую рыбку поймал, пока не вытащишь её из воды». Поэтому, я думаю, даже к лучшему, что Культяшка так и не увидел своего отца. Руфь сбежала до того, как он родился, и даже не знала, что беременна. Она жила с Иджи два месяца, когда вдруг заметила, что живот у неё растет как на дрожжах. Пошла к врачу, и там обнаружилось, что она ждет ребенка. Культяшка появился на свет в доме у мамы — такой чудный белокурый, кареглазый малыш весом в семь фунтов.
Мама, едва увидев его, сказала: «Ой, гляди-ка, Иджи, у него твои волосы!» И действительно, волосики у него были совсем белые, белее не бывает. И тогда папа Тредгуд усадил Иджи перед собой и сказал, что с этого момента вся ответственность за Руфь и ребенка лежит на ней, так что пора ей решить, чем заниматься в жизни. И дал ей пятьсот долларов, чтобы начать свое дело. Вот на эти деньги она и купила кафе.
Эвелин спросила, знал ли Фрэнк Беннет, что у него есть ребенок.
— Понятия не имею.
— И он никогда не встречался с ней после того, как она уехала из Джорджии?
— Я в точности не знаю, встречался или нет, но одно скажу наверняка:
он приезжал в Полустанок по меньшей мере один раз. Но лучше бы он этого не делал.
— Почему?
— Потому что именно тогда его и убили.
— Убили?
— Да, милочка. Насмерть, мертвее не бывает.
ВАЛДОСТА, ШТАТ ДЖОРДЖИЯ
18 сентября 1928 г.
Когда в то лето Руфь вернулась домой, чтобы выйти замуж, Фрэнк Беннет и её мать встречали поезд на станции. Руфь уже успела забить, какой он красавчик и как радуется её мать при мысли о предстоящем событии.
Потом начались бесконечные вечеринки, и она постаралась выкинуть из головы все мысли о Полустанке. Но иногда посреди толпы или в темноте одинокой ночи — это всегда случалось неожиданно — она вспоминала Иджи, и от желания увидеть её и обнять у Руфи до боли перехватывало дыхание.
В такие минуты она молила Бога избавить её от подобных мыслей. Она знала, что должна быть там, где ей надлежит быть, и делать то, что ей положено делать. Она должна забыть Иджи. Конечно, Бог ей поможет... конечно, это чувство со временем пройдет... с Божьей помощью.
Она легла в супружескую постель, поклявшись быть хорошей, любящей женой и вычеркнув из памяти все прошлое. Вот почему для неё было таким ударом, когда Фрэнк взял её со звериной жестокостью — будто наказывал за что-то. Сделав дело, он встал и ушел спать в другую комнату, оставив её лежать в крови. Он никогда не приходил к ней, если не хотел секса. И в девяти случаях из десяти это происходило оттого, что он был пьян или ему не хотелось ради этого ехать в город.
Руфь ничего не могла поделать. Она считала, что в ней есть что-то такое, что вызывает у него ненависть. Что Фрэнк каким-то образом почувствовал сидящую глубоко внутри неё любовь к Иджи, несмотря на все её старания избавиться от этой любви. Должно быть, это как-то проскальзывало в её голосе, в прикосновениях. Она не понимала как, но была уверена, что он обо всем знает и потому презирает её. Руфь все время жила с чувством вины и покорно принимала побои и оскорбления, считая их заслуженными.
Из спальни матери вышел доктор.
— Миссис Беннет, она начала разговаривать, может, вы хотите ненадолго зайти к ней?
Руфь вошла и села подле матери.
Мать не говорила уже неделю. Она открыла глаза и посмотрела на дочь.
— Уходи, беги от него, — зашептала она. — Обещай мне это, Руфь. Он дьявол. Я видела Бога, и он сказал: Фрэнк — дьявол. Я же все вижу, Руфь.
Уезжай, обещай, что уедешь...
Впервые за все время эта застенчивая женщина осмелилась что-то сказать о Фрэнке. Руфь кивнула и взяла её за руку. В тот день врач закрыл глаза матери на вечные времена.
Руфь поплакала над ней, а через час пошла наверх в свою комнату, умылась и написала на конверте адрес Иджи.
Отправив письмо, она подошла к окну и посмотрела на голубое небо. Она глубоко вдохнула свежий воздух, и ей показалось, что сердце её взлетело вверх, словно воздушный змей, которого ребенок отпустил в поднебесье.