𝑫𝒆𝒄𝒆𝒑𝒕𝒊𝒐𝒏-I𝑽𝑯I𝑱𝑯I

Великолепие войны

Вечер завершился, и студенты поспешили на улицу, чтобы успеть использовать остававшиеся до отбоя тридцать минут. Я вышла в сопровождении Чарли и Энтони. Толпа уже почти рассеялась. Я снова невольно нашла глазами «парня с мобильником» – он вел Медс куда-то в лес. За ними потянулись несколько членов их фан-клуба.– Куда это они, а? – спросила Чарли, проследив за ее взглядом. – Хочешь, угадаю? – хихикнул Ривз. – За нелегальными веществами, насилием и сексом.

-Я перед тобой в долгу. За мной экскурсия по здешнему высшему обществу, – заявил Энтони за завтраком, уничтожая пирамиду блинчиков с кленовым сиропом. Я скорчила гримасу – школьная иерархия никогда меня особенно не интересовала. И принялась бодро расправляться с содержимым своей тарелки: яйцами бенедикт, картофельными оладьями и жареными колбасками.

Занятия по живописи и рисунку еще не начались, зато перечень предметов пополнили химия и биология. Так что источником положительных эмоций пока что оставалась вкусная еда, ну и встречи с Энтони. За эти четыре дня я и Ривз стали неразлучны: вместе ходили в столовую, вместе возвращались в свои общежития, а на общих уроках сидели рядом. Эта нежданная дружба мне была только в радость, да и у Энтони за два года в академии близких друзей так и не появилось – никто не здоровался с ним в коридоре, никто не подсаживался за обедом. Словно все это время он оставался для всех невидимкой. Я это понимала и от души сочувствовала ему. Не считая Тони, я успела узнать имена только троих: Чарли, противная выскочка Медиссон, а еще «парень с мобильником» – Джейден. На занятиях я то и дело украдкой косилась в его сторону сквозь завесу своих волос – вот он сидит на своем обычном месте, рука, будто приклеенная, обвивает талию Медс. Глаза сияют пронзительным зеленым светом, губы сложены в усмешке, как будто ему уже наскучила собственная свита и ее разговоры. Чарли сегодня подсела за его стол. Свою форму она украсила тщательно подобранными аксессуарами в розовых тонах и дополнила большой замшевой сумкой персикового цвета с вышитой на ней золотом собственной монограммой. Каждое утро она пыталась уговорить меня оживить форму несколькими яркими штрихами – и каждый раз приходила в полное недоумение: как это я, дочь дизайнера, так мало интересуется нарядами. Однако я признавала только одно украшение – отцовский солдатский жетон, да и тот был надежно спрятан на груди под блузкой. Теперь я жалела, что была такой несговорчивой: не найдя понимания у меня, Чарли пыталась произвести впечатление на свиту Медиссон. Энтони наклонил голову и перехватил взгляд подруги.– Саманта! Прием! – прогудел он механическим голосом.– Да-да, я слушаю, – отозвалась я. – Так вот, тот парень, на которого ты только что глазела, – это Джейден. Все знают, что он денежный мешок, но кто его родственники, держится в секрете из соображений безопасности. – Энтони рассеянно покосился на стол с блинчиками, раздумывая, идти за добавкой или не стоит. – Ничего я не глазела! – возмутилась я и пожала плечами, мол, Джейден меня ни капельки не интересует, но Ривз продолжил:– Девица рядом с ним – Медиссон. У нее мать из тех, кто сначала работает в эскорт-агентствах, потом выходит замуж за миллионера, а потом разводится с ним и на его денежки становится модельером нижнего белья. Когда Медиссон сюда поступила, у нее вообще ничего не выходило, но к концу второго года вдруг стало получаться. Лишнее доказательство того, что здесь знают, что делают. Ты сама видела на собрании. Ее художественные фотографии очень даже ничего. – Энтони показал в воздухе кавычки при слове «художественные». – Папаша Льюис – мегамозг из Силиконовой долины. Нет, правда, он разрабатывает очень клевые приложения. Не понимаю, почему таких башковитых парней вечно тянет на дур с экстерьером, – нахмурился Энтони. И снова покосился на столик с блинчиками. – Может, к тому времени, когда они окончательно крутеют, им надоедает получать от ворот поворот от просто хорошеньких и неглупых девушек, и они специально выбирают самую красивую и самую тупую? – предположила я и ехидно ухмыльнулась. Ривз, похоже, оценил мою теорию и усмехнулся в ответ:– Да уж наверное! Дай мне честное слово, что, когда я стану великим математиком, ты не разрешишь мне приударить за крашеной блондинкой с пекинесом в сумочке!_я лишь прыснула:– Честное слово! – Кстати, о силиконе, – добавил Энтони. – Джейден с Медиссон начали встречаться с тех пор, когда она получила хорошую дозу силикона в подарок на шестнадцатилетие, в прошлом году, точнее, как подсказывает моя идеальная память на числа... – Он глянул на свои электронные часы– двести шестьдесят три дня назад. – И демонстративно смерил взглядом грудь Медс и поиграл бровями. – Фи, как грубо! – я изо всех сил старалась изобразить укоризненную гримасу, но у меня ничего не вышло – меня разбирал смех. – А что? – воскликнул он. – Да, я – математический гений, но все равно обычный парень!

* * *Pov Автор

Саманта шагала на очередной урок, исполненная самых радужных предвкушений. Горы Сан-Хасинто отсвечивали на солнце красным, величественные скалы нависали над извилистыми песчаными тропами – девушка никогда в жизни не видела такой красоты. А главное – сегодня у нее наконец состоится занятие по специальности. Девушка чувствовала, как у нее покалывает в пальцах, как не терпится ей взяться за новые карандаши или пастель. Ривз проводил ее по дороге к корпусам для старшекурсников. На ходу он продолжал свой ликбез, просвещая девушку, кто в Академии богатый, а кто талантливый, а также кого и когда исключили на время или навсегда. Наконец они добрались до развилки с двумя деревянными стрелками-указателями. На одной было написано «Точные и естественные науки», на другой – «Художественные мастерские».– Удачи, – пожелал на прощание Энтони и удалился по своей тропинке.

Pov Саманта

Художественные мастерские размещались в небольших овальной формы домиках, каждый из которых носил имя какого-нибудь художника. Я заглянула в расписание и, щурясь от солнца, разыскала нужное здание – корпус «Пикассо» имел куполообразную форму с вмятинками и был похож на половинку мяча для гольфа. Входная дверь красного дерева сразу открывалась в просторную студию. Сквозь стеклянный потолок на полы из того же красного дерева лился мягкий свет. Мне казалось, что студия больше похожа на танцевальный зал: ни капель краски на полу, ни царапин от ножек стульев. Тем не менее точно посреди зала стоял огромный мольберт. Бросив рюкзак на пол, я несмело приблизилась к нему и бережно погладила гладкую, абсолютно новую деревянную поверхность. – Это американский дуб, – произнес за моей спиной негромкий женский голос. Я аж подскочила от неожиданности. Развернувшись в сторону двери, я обнаружила, что за мной наблюдает преподавательница. – Да-да! Я такие видела. – Эти мольберты были знакомы всякому, кто хотя бы как-то причастен к миру искусства, –гигантские итальянские мольберты ручной работы из американского дуба, четыре на шесть футов. – Меня зовут Анна де Гренобль, в этом семестре я ваш руководитель по специальности, – приветливо проговорила женщина с сильным французским акцентом и протянула мне узкую ладонь. На мадам Гренобль был темно-зеленый брючный костюм. Волосы – неестественно-рыжие, зеленые глаза – слишком яркие, а остатки тоненько выщипанных ломаных бровей подведены красным. Женщина явно перенесла не одну пластическую операцию. Ее сморщенные костлявые пальцы, унизанные дорогими кольцами, сразу выдавали возраст, хотя дама старалась выглядеть на пару десятков лет моложе. Я тоже представилась и стрельнула глазами на единственный стул в зале – стул, стоявший перед мольбертом. – Это для вас, дорогая, – пояснила мадам Гренобль, показывая на стул. Мне оставалось только послушно сесть, а мадам Гренобль вытащила из кармана пульт управления, нацелилась в центр зала и нажала кнопку. – Итак, к делу! Вы что-нибудь слышали о батальном жанре, моя милая? – спросила она. Я собралась было ответить, но замолчала, наблюдая за тем, как, заслоняя дневной свет, перед ней опустился плотный черный экран. Потом на окна упали светонепроницаемые шторы, погрузив зал в полную темноту – только у двери мигала красная лампочка аварийного выхода. С потолка по боковым стенам двинулись вниз и включились с громким щелчком два маленьких проектора. – Нет, ничего, – наконец медленно ответила я. – Батальный жанр! – воскликнула мадам Гренобль. – Это направление искусства, требующее острого глаза, отменной памяти и... – Пауза. – Отваги! Все великие воители прошлого, тот же Наполеон Бонапарт, желали, чтобы их подвиги сохранились в истории, были запечатлены на полотнах и в мраморе. Поэтому они выбирали нескольких талантливых художников и, начиная военные действия, брали их с собой. Художники держались подальше от поля боя, чтобы не подвергать себя опасности, но все же достаточно близко, чтобы запечатлевать кровавую славу сражений, – пояснила преподавательница. Я слушала ее, открыв рот. Мадам Гренобль продолжала говорить несмотря на то, что на лице у меня читалось явное недоумение. – Художник-баталист должен наблюдать и фиксировать как можно больше подробностей. Он непрерывно делает наброски, чтобы ничего не упустить. Если во время сражения будет одержана победа, художники вернутся домой и напишут величественные панорамы битв! – Профессор развела руками, будто представляя себе эти панорамы на месте стен. – Вы наверняка изучали «Битву при Геттисберге» Уокера? – Нет, – призналась я. Мадам Гренобль выгнула тонкую бровь. – Так вы... вы хотите, чтобы я рисовала битвы, в смысле батальные сцены? – промямлила я. – Вот именно! – кивнула преподавательница. – Вы просмотрите видеосюжеты, которые я вам покажу, и зафиксируете как можно больше подробностей. Ваша задача – выхватить отдельные детали мозаики. Затем, когда у вас наберется нужное количество набросков, к середине семестра вы составите из них панораму – в этом и заключается ваш курсовой проект, – объяснила она. – А-а-а... – я открыла рот, чтобы задать один из десятков вопросов, которые так и роились у нее в голове, или по крайней мере сообщить, что никакого учебного плана ей еще не выдали. – А почему битвы? – выдавила я. – Потому что битвы – это живая, дышащая материя. Они динамичны, прекрасны и одновременно ужасны и еще долго ощущаются реальными. Лучше темы для картины и не придумаешь! – Я снова попыталась открыть рот, но мадам Гренобль поднесла палец к тонким губам. – Посмотрите видео, душенька, затем зарисуйте все, что вам понадобится, чтобы впоследствии воссоздать сцену целиком, – велела она. Послышалось громкое «цок-цок-цок» ее шпилек по деревянному полу, и, подойдя к дверям, женщина нажала кнопку на пульте. – До скорой встречи. Я вернусь посмотреть, как у вас идут дела. Запомните – как можно больше набросков! – крикнула она, и дверь за ней захлопнулась. Я медленно повернулась к мольберту. На нем был закреплен толстый рулон пергаментной бумаги, мольберт был задрапирован в нее, словно в тогу. Я смотрела на исполинское сооружение, высившееся передо мной, и огромная конструкция, о которой большинство художников могло только мечтать, одновременно и зачаровывала ее, и пугала. «Рисовать битвы? – повторила я про себя. – Что она имела в виду? Зачем?» Словно бы в ответ на мой вопрос проекторы ожили и лихорадочно зажужжали. Вспыхнул свет, и на круглые стены хлынули образы, они окружили меня – я словно оказалась в аквариуме и глядела оттуда на мир вокруг. Сначала изображение показалось размытым, но мало-помалу картинка сфокусировалась: ясное голубое небо, пустыня, убогий городишко. Камера сместилась ниже, сменилось и изображение: горели машины, вдали слышались крики; все в этом пустынном городке было практически одного цвета – разных оттенков бежевого. Теперь камера показывала городскую площадь: там сошлись два отряда. Я не могла отвести глаз от экрана и даже забыла, что должна делать зарисовки. Сидела и просто смотрела. На одной стороне площади замер строй светлокожих людей, вооруженных каким-то ультрасовременным оружием и с ног до головы одетых в камуфляж. На другой – бесновалась толпа; вероятно, повстанцы. Одежда в грязи, лица перекошены от ярости. Они выкрикивали что-то на языке, которого я не понимала, и размахивали в воздухе оружием, куда более примитивным, чем у противника. Белые бойцы стояли неподвижно, словно оловянные солдатики, стройными рядами, дисциплинированные, от них исходила угроза. Я облизнула пересохшие губы – и нервно вздохнула, глядя, как растет напряжение. Расстояние между отрядами мало-помалу сокращалось – и тут кто-то бросил гранату. Раздался взрыв, послышались отчаянные крики. Я с мрачной решимостью напомнила себе, что моя задача – делать наброски. На мольберте лежал целый набор перьевых ручек, пастели, угля, карандашей и фломастеров всевозможных цветов и размеров. Но я выбрала обычный простой карандаш и неохотно принялась зарисовывать все, что выхватывал ее взгляд. Натренированная рука так и порхала по бумаге – стремительно и яростно. Я фиксировала каждую деталь, которая приковывала мое внимание. Все это время я старалась не думать о том, как легко ножи и пули пронзают людскую плоть, словно лезвие входит в перезрелые фрукты, и все равно почувствовала приступ тошноты – изображение на экране будто плавало в красном пыльном океане.«Подумаешь, просто кино», – убеждала я себя, понимая, что на пленке запечатлены реальные события. Тогда я решила сосредоточиться на другом –принялась рисовать дыры на одежде сражающихся, очерчивала параллельные разрезы на залитом кровью камуфляже, оттеняла расплывающиеся пятна на грязных лохмотьях повстанцев. Воспроизводила следы, которые оставляли на песке подкованные армейские ботинки, тени, отбрасываемые на землю падающими телами с раскинутыми руками, – словно штриховкой мостила себе дорогу от наброска к наброску...