Танец на виселице.
С самого раннего детства Юнги был свято уверен в том, что его жизнь просто обязана быть как тот самый, известный на весь мир, английский завтрак — горячей, упорядоченной и с чётким соотношением сосисок к фасоли, желательно под серебряной крышкой. Он родился в шелках, воспитывался на цитатах Марка Аврелия, Шекспира и шёпоте гувернанток с невротическим уклоном. Всё указывало на блестящее будущее — может быть не герцог, но как минимум вдумчивый барон с коллекцией перьев и редких болезней, вызванных ранним алкоголизмом.
Но — увы, ах, и карибская соль на пятках — жизнь решила иначе. Всё изначально пошло не по плану! Вместо балов и светских бесед: Карибское море, палящий зной, солёный ветер, босые ноги, обиженная гордость и, как вишенка на этом перевёрнутом торте, — петля вокруг шеи. Ещё он немного проклят, да.
И вот он стоит на раскачивающейся бочке, как на подиуме, с выражением «только попробуйте подтолкнуть», и с видом великомученика размышляет, кого ему сейчас стоит проклясть в первую очередь: судьбу, злой рок или охрану, которая в своё время не смогла отличить похищение от светского флирта. Хотя, по правде говоря, всё это уже не имело значения. Плеваться в небо, когда верёвка уже ласкает кадык, — дело неблагодарное. Да и не комильфо это как-то. Манеры там, все дела...
Раздражённо выдохнув, Юнги прикрыл глаза. Обречённо так, с оттенком театральности. Почти драматически, будто бы на сцене Королевского театра, где его собирались не вешать, а, скажем, короновать. Над головой, вместо торжественной музыки, каркали чайки — звонко, ехидно, словно насмехаясь над его благородной родословной и тремя поколениями герцогов, которые точно бы не одобрили подобный финал. Умереть от отравления — это да, уровень! А вот на виселице... ну такое. Он же не челядь какая-то. Хотя... бог с ним, сейчас не до этого. Да и несмотря ни на что в груди всё же пульсировала та самая аристократическая ярость — плотная, как бисквит на завтрак в Вестминстере, сдержанная, но насыщенная. И всё же, как бы он ни пытался отрицать, в глубине души Юнги знал: виноват был только один человек.
Пират. Рыжий такой. Наглый до безобразия.
И глаза — те самые лукавые полумесяцы, в которых блестели все беззакония мира, как драгоценности в проклятом сундуке. Глаза, которые шептали: «Скучно не будет. А живым... Ну, это как повезёт».
Собственно, так всё и сложилось.
Но началось всё, как и полагается приличной катастрофе, — с похищения.
Точнее — всё началось с оперы. Скучной, как застольная беседа с архиепископом, и монотонной, будто размокшая овсянка. Юнги тогда сидел в ложе, вблизи сцены, рядом с баронессой фон Жабон, чьё дыхание напоминало стареющий аккордеон, и искренне пытался не заснуть под затянутую арию контральто, звучавшую, словно обиженная флейта, чей хозяин когда-то предпочёл ей кожаный... аналог. Он уже грациозно вытянул мизинец, собираясь подозрительно позвать лакея — якобы из-за несуществующего недомогания, но больше, чтобы просто сбежать в коридоры и там умереть от скуки в одиночестве, — как вдруг сквозь драпировку, резче приличий и дерзостнее либретто, вынырнул пират. Вот так. Просто. С разбегу — и прямо ему под ноги.
— Добрый вечер, милорд, — сказал тот, будто вошёл за солью, а не за человеком, приглянувшемся ему не так давно на рынке. — Пойдемте, у меня есть для вас нечто более захватывающее, чем лебединый вой.
— Простите, вы кто? — Юнги тогда даже не поднял бровь, только пригладил манжет. Воспитание же!
— Я? Просто катастрофа в красивой рубашке. А вы — моя новая несчастная слабость, — просиял пират, игриво подмигнув.
Не дожидаясь даже лёгкого намёка на согласие, пират — а это, как позже выяснилось, был не кто иной, как сам капитан Пак Чимин, известный в узких кругах под кличкой «Рыжий Вихрь Смерти» — личная головная боль половины британского флота и неисправимый хулиган с изрядной долей обаяния, и списком любовных побед на тысячу страниц минимум, — подхватил Юнги словно невесту на свадебном танце. Он обрушил аристократа на подоконник с такой лёгкостью, будто это был не человек, а тряпичная кукла, и совершенно не обращал внимания на вопли оркестрантов, драматичное падение баронессы в обморок и, казалось бы, весь придворный этикет.
А затем, с ловкостью, которой мог бы позавидовать сам Мерлин, Чимин без малейших колебаний сиганул вниз — прямо в объятия карибской ночи, где ветер играл свистящую мелодию, а звёзды подмигивали, словно тайные соучастники, намекая: сегодня обещает быть весело и чертовски неожиданно.
— Вы с ума сошли?! — ради приличия закричал Юнги, вися на ремне пирата, пока тот, смеясь, спускался по верёвке с люстры, как особенно обаятельный паук.
— Конечно. Иначе зачем мне были бы все эти кольца и кошмарный акцент?
Ответ Чимина вызвал у Юнги едва заметную усмешку — такой, будто внутри у него спорили воспитанный джентльмен и закалённый вахтенный, которому уже не раз приходилось иметь дело с идиотами с кошмарным акцентом. Но времени на размышления не было: морской воздух был свеж и солёнен, лодка подрагивала на волнах, унося их всё дальше от привычной цивилизации и всё ближе к адскому коктейлю из пиратского хаоса и сомнительных планов. Юнги, плотно закутанный в плащ, глядел вперёд с выражением «я требую начала переговоров», прекрасно понимая — сейчас начнётся самое интересное. И опасное, конечно же, тоже! Куда же без этого?
— Это похищение, — проговорил Юнги, слишком очевидно подбирая слова. — Я подам на вас в суд.
— Это любовь, милорд, — гулящим котом промурчал пират. — Просто немного с элементами насилия и шантажа. Как всё хорошее в этой жизни.
И именно после этого безумного знакомства случился тот самый фрегат — легенда, о которой Юнги слышал не один раз, но всегда с лёгкой долей скепсиса, как о страшилках для несмелых джентльменов. Но теперь, когда жизнь подкинула ему этот корабль — да ещё и без единого матроса на борту — сомнения растворились, уступив место неизбежному. Неизбежному и до абсурда манящему!
Корабль пришёл к ним плавно и почти бесшумно — будто свежевыстиранный батистовый скатертный платок, аккуратно разложенный на званом ужине. Белоснежные паруса, натянутые словно идеальные занавески, и безупречно вычищенные палубы казались настолько неуместными посреди солёного хаоса Карибского моря, что Юнги не мог поверить своим глазам.
Этот корабль не был просто судном — он был легендой, о которой слагали песни в тишине таверн и которой пугали неопытных моряков. Легендарный фрегат «Благородный Призрак» — фантом из старинных манускриптов. Он выглядел так, будто каждое его деревянное ребро хранило тайны веков, а каждая мачта вздымалась в небо с гордостью последнего выжившего рыцаря морей.
Но вместо ржавчины и облупившейся краски — блеск, отблески солнца на идеально отполированных латах пушек и паруса, сверкающие белизной, будто свежий снег на вершинах Антильских гор. Юнги почувствовал, как сердце пропустило удар — этот корабль, казалось, стоял над временем и стихиями, и в его бесшумной грации пряталась безжалостная сила, способная обернуть судьбы и перевернуть жизни.
— Добро пожаловать на «Благородный Призрак», милорд, — протянул руку пират. На пальцах у него блестели перстни, а в улыбке играло нечто опасное, похожее на блестящий нож в темноте. — Зовите меня просто «кошмар британской короны», ну или — Чимин.
Юнги пожал руку с видом человека, который вот-вот пожалуется архиепископу на нечестивую бестию, уронившую свечу в кафедральном соборе — с той же смесью раздражения, обречённости и едва скрываемого протеста. И это он ещё о проклятии этого самого судна пока ещё ничего не знал. Вступил на борот — и автоматически проклят. Удобно, чё.
— Мин Юнги, — нехотя признался он.
С этого и началась их одиссея: жизни, смерти, повешения, вечеринки на скелетах испанцев, любовные признания в оврагах — всё как у порядочных морских проклятых. Но именно день на португальском берегу стал той самой вишенкой на торте абсурда...
Ах, тот день был особенно солнечным — в том извращённом смысле, когда небо с такой ясностью наблюдает за безумием людей, что даже чайки смотрят сверху с лёгким неодобрением.
Португальцы поймали их на рассвете: четвёртая попытка за месяц. Чимин лениво поднял глаза, когда их вытаскивали на берег. Юнги, ещё в полусне, с возмущением заметил:
— Я только вчера вымыл мундир... Морская соль плохо влияет на кашемир.
Они были связаны и доставлены к виселицам, словно пара экзотических фруктов, спелых и немного подпорченных.
Португальский капитан, надушенный, как французская баронесса, с голосом, в котором таилась вечная обида за испорченную биографию, возвестил:
— Пусть эти проклятые псы почувствуют правосудие короны Португалии!
— Мы чувствовали уже правосудие Франции, Англии, Испании и даже однажды Швеции, — с умным видом заметил Чимин, пока ему набрасывали петлю на шею. — Давайте, удивите меня.
— Не могли бы вы повесить нас чуть аккуратнее? — вежливо добавил Юнги. — У меня в кармане серьёзное стихотворение, не хотелось бы, чтобы оно испачкалось кровью.
Верёвки затянулись. И вот они — двое, болтающиеся в воздухе, как нелепые мобили для украшения виселиц. С каждой раскачкой Юнги отпускал комментарии:
— Ну почему я левее тебя качаюсь? Это нарушает симметрию кадра!
— Потому что я легче на душу, — парировал Чимин, пуская слюну строго на сапоги одного из солдат. Ему бы такие подошли куда больше!
На седьмой минуте повешения они начали петь. Фальшиво, с пафосом, старую пиратскую балладу про «мёртвецов без белья и бухты без воды». Голоса их скакали по нотам, будто козы по отвесному склону, и только истинный романтик мог угадать в этом гвалте попытку хорового искусства. Публика, как и полагается, была в шоке: кто-то крестился, кто-то пытался вспомнить, нет ли в Библии главы про поющих приговорённых.
И вдруг — хрясь. Верёвка у Чимина лопнула первой. Словно согласовав это с драматургом из потустороннего театра, он грохнулся на землю грациозно, словно напившийся фазан, но с лицом, которое явно ожидало аплодисментов. Затем, слегка пошатнувшись, но всё ещё с достоинством, достойным оперного героя на финальном аккорде, он вскочил, выдернул шпагу у ближайшего португальца — с изяществом, будто просил у него соли, — и в тот же миг перерезал петлю Юнги.
Юнги приземлился с глухим «упс», в котором звучали века аристократической сдержанности, и тут же закашлялся, потому что благородству тоже нужны лёгкие.
— Мой мундир! — закричал Юнги. — Я его только вчера гладил!
— Ничего, теперь он будет с характером, — фыркнул Чимин и, отмахиваясь шпагой, как кухарка половником от мух, увёл его в сторону ближайшего оврага.
Португальцы побежали за ними в ругани, стрельбе и проклятиях, пущенных с таким жаром, что воздух загустел от испаноязычного негодования.
Потом было ядро. Чистое, честное, прямое, как долг британского офицера. Оно прилетело с такой любовью, что пробило Чимину живот, будто отвёрткой консервную банку. Неприятное чувство.
— У-ух, — сказал он, садясь. — Моё нутро вышло на прогулку. Кто-нибудь, верните его обратно.
— Ты истекаешь ромом? — удивился Юнги, присев рядом.
— Ну да, я же пират.
— Логично.
Следующие три недели Чимин провёл в состоянии, достойном пациента без лицензии: он собирал свои внутренности, шутил над своей перетяжкой и при этом ухаживал за Юнги, который умудрился получить пулю в плечо из-за того, что «слишком вальяжно махал рукой».
— Ты не мог «умирать» менее театрально? — спросил Юнги, лежа в гамаке с книжкой на груди и взглядом, в котором смешались усталость, снисходительность и лёгкое желание задушить кого-то подушкой с гербом семейства Мин.
— Нет, — честно ответил Чимин, устроившись рядом так, будто весь мир был его личной каютой, а Юнги — самым драгоценным сундуком на дне этой каюты. — Да и зачем? — он ухмыльнулся, лениво, как солнце над водой. — Поцелуемся?
— Может, сразу потрахаемся? — лениво, но с вызовом уточнил Юнги, всё ещё лежа в гамаке, не меняя позы, будто обсуждал, заказывать ли чай или абсент.
— А почему, собственно, нет? — ухмыльнулся Чимин, сбрасывая рубашку одним движением — с тем же изяществом, с каким сбрасывают карты в игре, где ставка — нечто большее, чем золото.
Он склонился над Юнги — сначала легко, словно ветер, проверяющий, открыт ли люк, а потом основательно, как буря, решившая: пора пришвартоваться. Их тела встретились с хрустом ткани, с шорохом желания и тем самым электричеством, о котором в академиях не говорят, но которое прекрасно знают все постельные матрасы на борту.
Юнги зарычал — негромко, но угрожающе, как аристократ, которому случайно подали красное к рыбе. Моветон же! Он потянул Чимина за волосы, просто чтобы проверить, кто здесь капитан. Чимин ответил укусом в ключицу, мягким и точным, будто воровской поцелуй.
Они катились вместе — по гамаку, потом по полу, по судьбе и по грани приличий. Сбив подушки, разум и последние следы скромности, они оставались лишь дыханием, телом и жаром, густым, как ром, припрятанный в трюме.
Юнги — бледный, словно пергамент, на котором пишут приговоры, — тянулся к Чимину так, будто в его руках была не плоть, а спасение от вечной скуки. А Чимин был огнём, дьявольской пляской, кометой с голосом барда и руками моряка, знающего, куда поставить якорь.
Они двигались, как танцоры в безумном вальсе — без оркестра, но с ритмом, отбиваемым сердцем. Пальцы Чимина блуждали по телу Юнги с осторожностью грабителя в соборе: дерзко, но благоговейно. Он находил каждую уязвимость, каждый трепет, каждый тонкий нерв, который можно было заставить петь. Юнги то замирал, то изгибался дугой, то ругался богословски, с латынью и тоской. Они не говорили — не до слов было, когда на двоих одна тень, одна простыня и вся необъятная вселенная между позвоночниками.
И когда они, наконец, распались из единого узла в два обессиленных тела — кожа к коже, дыхание к дыханию, — в каюте пахло потом, ромом и клянчущим раем. Юнги лежал на спине, уставший до степени просветления, с растрёпанными волосами и отпечатками пиратских поцелуев по всей карте своего тела. Чимин, раскинувшись рядом, сиял довольством, словно сокровище, наконец найденное после семи бурь и одной удачи.
И когда всё это кончилось — небо всё ещё было тёмным, волны били в борт, а Чимин лежал рядом, прислушиваясь к чужим ударам сердца, как к барабанам перед новой битвой, — единственное, что прозвучало в тишине:
— Ты помнишь, как мы с тобой вылетели в кусты? Хорошие были времена...
Юнги на это лишь фыркнул, как обиженный гусар на балу без шампанского, но затем всё же признался, глядя в потолок и притворяясь, будто просто делает замечание дождевому пятну на балке:
— Мне понравилось, как ты меня с виселицы снял.
— Ну, — протянул Чимин, приподняв бровь, — я старался. Весь вечер думал, как бы впечатлить одного надменного лорда. Цветы — банально. Письмо — ты бы сжёг. Ну, повешение — универсально.
Юнги рассмеялся. Не громко — скорее, как человек, у которого всё-таки есть слабость к безумцам с золотыми серёжками, плохим акцентом и слишком честными глазами.
— А дальше что? — спросил он, уже не пытаясь притворяться равнодушным. — После этого цирка?
— Ну... — Чимин потянулся, уронил голову Юнги себе на плечо и, глядя в потолок, заговорил серьёзнее, чем когда-либо: — Дальше, милорд, по плану: море, приключения, смерть и секс в случайном порядке. А ещё — одна очень заносчивая любовь. Местами взаимная.
Юнги ничего не ответил. Он просто остался лежать, слушая, как в груди под его ухом стучит сердце — упрямое, будто барабан пиратского марша, и такое же его.
За иллюминатором волны катили вечность. Паруса рвались в закат. А в каюте было тепло, как в спальне у настоящего сумасшедшего — влюблённого, наглого, живого.