Вздох за касанием

Его рваный выдох и нервное «не дёргайся» слышится прямо над ухом, чувствуется кожей и всем существом — кажется, даже напряжение воздуха можно ощутить руками, потрогать, так же, как Минхо самого.

А он думает наперед. Всем сказал, что будет репетировать в одиночестве, пока в этой комнате с красными стенами и зеркалами до потолка на темно-синем диване нежатся двое — и Минхо, похоже, намеренно включил музыку погромче, чтобы заглушить стоны.

Правда, пока они только в планах…

Минхо резко садится, цепляет за кисть и рывком тянет на себя, сажая на колени. Спиной — в его грудь — вдох, выдох, — а сам Минхо смотрит в лицо через отражение в зеркале.

Его план понятен. Его игра разгадана наперёд — и одна мысль, одно предположение, одно воображение рождает желание, пульсирующее ниже живота, и тихое, гортанное «м-м» срывается через плотно сжатые губы. Минхо острыми зубами проходится по краешку уха, не отводя глаз, когда смелым движением касается груди и мягко стискивает.

Запрокинуть голову на его плечо. Ладонями — за запястья, сжать, ощущая ремешок дорогих часов, пока Минхо надломленным шепотом просит не ёрзать.

— Не ёрзать? — передразнивая, вновь двигаясь на его коленях. — А то что?

Он шумно выдыхает, убирает ладони от груди и притрагивается к резинке спортивок, оттягивая и отпуская, до шлепка, до сжатых зубов и мольбы «больше».

— А то меня не остановит, что мы не закрыли дверь на замок.

Дрожь по спине, лопаткам, к затылку — Минхо долго целует в шею и подаётся бедрами, приподнимая, вжимаясь плотнее… Под шортами перекатываются его мышцы — в зеркале видно каждое движение, — и до сумасшествия хочется их снять.

Отпустить его кисти, пальцами — назад, по торсу и ниже… Напрягается, дышит немногим чаще, прижимаясь щекой к шее, и не отводит взгляд, наблюдая исподлобья.

— Это лишнее, — говорит, перебивая музыку, и поддевает резинку с обеих сторон. Он спускает одежду ниже, а затем помогает от нее избавиться — и от белья тоже.

Внезапно становится холодно.

И очень неловко.

Свести колени вместе, стыдясь отражения, — а Минхо, мягко целуя мочку, уверенным и настойчивым движением проникает ладонями меж бедер и разводит их шире.

— Вот что будет, — говорит прямо у уха, касаясь губами, — если ёрзать.

Хочется застонать, чуть ли не взвыть — пожалуйста пожалуйста пожалуйста, не останавливайся, дойди до конца, — когда Минхо притрагивается к большим губам, раскрывает их, кончиком пальца касается клитора… Почти щекотно, играючи, и так — безумно — недостаточно, что ещё немного — совсем чуть-чуть, — и придётся красть у него инициативу.

Минхо мягко толкается вновь, негромко стонет в шею — вибрация его голоса чувствуется кожей, — и позволяет ощутить, как он сам возбужден.

Заведен.

Свободной рукой Минхо подтягивает повыше на себя, усаживая на член. Он чувствуется ягодицами так отчётливо, скрытый под раздражающими шортами, что, скрывая трепет, остаётся лишь прогнуться в спине и не снова, а вновь поерзать — до тех пор, пока Минхо вновь не сорвётся на сдавленный, вибрирующий в груди стон.

Господи.

Не смей сейчас останавливаться.

Минхо зажимает головку клитора меж пальцев и прислоняется щекой к щеке, медленно, с дрожью выдыхая.

— Я не готовился, — начинает, — и ничего с собой не взял.

Хочется попросить его об этом не думать, пойти на поводу у желания — здесь и сейчас, умоляю, пожалуйста, не останавливайся… Но он, держащий всё под контролем, лишь улыбается, прижимая к себе крепче.

— Поэтому мы сделаем вот так.

На секунду Минхо вынуждает сползти пониже, до коленей, а после, освобождая обе руки, хватает за талию, приподнимает и сажает, скользнув сухим членом по половым губам меж бедер. Он выдыхает сквозь зубы, внезапно хрипло просит свести ноги покрепче и толкается, скользя, задевая клитор, но не проникая.

Это приятно до трепета, до мурашек по лопаткам и глубокого стона — Минхо, удерживая одной ладонью на месте, второй берет за подбородок и вынуждает уткнуться затылком в его плечо, пока он беспорядочно целует в шею и, не в силах больше держать себя в руках, продолжает двигаться.

Повернуть голову, словить его губы — на них дрожит его стон, — ненамеренно поймать его дыхание, жгущее лёгкие, кожу, пробирающее до костей…

Отражение в зеркале.

А в зеркале виден каждый толчок — и то, как его член скользит по губам через плотно сжатые бедра, и как дрожат ноги то ли от напряжения, то ли от невыносимого возбуждения.

Когда не остаётся сил, а от трения жжётся; когда Минхо весь влажный внизу и оттого более напористый и быстрый, — тогда совсем невозможно думать. Крутит, сдавливает внизу до покалывания в кончиках пальцев; до онемения конечностей и дрожи в голосе; до сбитого сердцебиения и закатанных глаз — Минхо крепко держит в руках, не останавливаясь, и внезапно отстраняется лишь через минуту, когда уже от излишней стимуляции кружится голова и вяжет под языком.

Он кончает в шорты, натягивая их в последний момент. Не позволяет себе запачкать любимого человека — вместо этого грязный сам.

Минхо ругается, но почти сразу улыбается. Он отпускает, но ноги совсем не держат…

— Я пойду в раздевалку, — говорит, поднимаясь, и протягивает одежду. Он делает музыку тише. — В душ и сменю шорты.

Долго смотрит в лицо.

— Пойдешь со мной?

— Пойду. Только если ты подготовишься.

Минхо смеётся, привлекает к себе и коротко целует.

— Подготовлюсь. Но жаль, что там нет зеркал.

Сердце трепещет прямо в горле.

Извращенец.