Маленький ещё (Минск/Москва)
В Москве стояла самая что ни на есть настоящая зима. Мороз разрисовал лица людей красным, кто решил играть с ним в синий, а огромные сугробы расстилались вдоль дорог и искрились под фонарями. Коля приехал в столицу по обычным политическим делам вместе со своим президентом. Но едва ступив на перрон аэродрома, поразился: в его родном городе снега почти не было, а тут – всё белым-бело, от макушек елей до колоколов церкви.
"Ну почему бы и не прогуляться? Всё равно дела только завтра начнутся" – подумал Коля, глядя в окно гостиничного номера на эту белизну. А чтобы не было так тоскливо в одиночестве, он, недолго думая, набрал Мишу.
— Миш, не занят? – спросил Коля, прислушиваясь к гулу мегаполиса за окном. — Тут у вас такая красота зимняя… Может, прогуляемся?
— Красота? Ну, для кого как, — Москва, усмехнулся в трубку. Он бы всё отдал лишь бы эта вьюга прекратилась— Но я не против. Через полчаса буду у тебя.Только оденься потеплее, тут не твой минус один.— Московский почувствовал как через экран телефона как Коля закатил глаза.
— Я и не отрицаю что у меня снега нет.
***
Они шли по заснеженным улицам, утопая в пушистых сугробах. Коля, завернувшись в куртку, с удовольствием вдыхал колкий, морозный воздух. Они болтали о чём-то своём, то и дело смеясь. Незаметно для себя они дошли до самого сердца города – Кремля. Его красные стены, припорошенные снегом.
Они остановились у одной из башен, любуясь видом. Внезапно Миша заметил, что Коля слегка дрожит. Не сильно, но заметно: плечи еле заметно подрагивали.
— Тебе холодно? – обеспокоенно спросил Миша. Коля неуверенно кивнул, кутаясь глубже в воротник. Он был крепким, но к такой резкой стуже, да ещё и с влажным московским воздухом, привыкнуть было сложно.
Миша тут же, не раздумывая, начал разматывать свой толстый, пушистый шарф. Он потянулся, чтобы надеть его на Немигова, но тот, к удивлению Миши, отстранился.
— Маленький ещё без шарфа ходить, – заявил Коля своим привычным, слегка ворчливым, но при этом по-домашнему теплым тоном. – Вот бы заболеешь, я тебя лечить не буду. Так что давай возвращай. Я не сахарный.
—"Маленький?.. Мне 878 с хреном"— Но сказать вслух не осмелился. Миша замер, держа шарф в руках. Он посмотрел на брата, который, пусть и старше его самого, сейчас выглядел как ворчливая старушка на лавочке. Москве, который на этом свете уже 878 лет, а Коля, которому самому, между прочим, было 958, сейчас говорил, что "маленький" и "заболеешь". Мда. Конечно старше, но не на много.
Миша почувствовал, как к щекам приливает краска, а по телу разливается волна неловкого стыда, смешанного с необъяснимой нежностью. Он был так благодарен, что вокруг никого не было – только они вдвоем, утопающие в тишине морозного вечера. Иначе бы он, Москва, со стыда сгорел бы на месте, обратившись в кучку пепла прямо под стенами собственного Кремля. Коля же, с совершенно невозмутимым видом, взял шарф из его рук и ловко намотал его на шею Миши.
— Так-то лучше, — удовлетворённо пробормотал Минск. — А теперь пошли, пока не отморозил тут всё.
И мчится январская вьюга и шумят города.
Пройдя несколько кварталов от Кремля, они вдруг услышали резкие, повышенные голоса. Завернув за угол, они оказались свидетелями неприятной сцены: какая-то девушка-подросток громко ссорилась со своей матерью прямо на улице.
— Я всё равно поеду! Я сказала, поеду к отцу! — кричала девушка, её лицо было красным от холода, ярости и слёз.
— Никуда ты не поедешь! — отвечала мать, её голос дрожал. — Что ты там забыла? Твой отец... Он тебе ничего хорошего не дал!— После женщина начала покрывать прошлого супруга матом что ад не видал. Казалось вот вот и она на другом языке начнёт балабонить.
Коля и Миша замерли, спрятавшись за углом дома, невольно подслушивая чужую ссору. На лице Немигова мгновенно исчезла вся лёгкость, сменившись знакомой, глубокой печалью. Его глаза потухли, а плечи напряглись. Московский тут же заметил это. Он хотело было что либо сделать, но что? Увести? А что это изменит? У Немигова память не рыбья.
Спустя минут двадцать наконец, крики и маты стихли, девушка убежала в одну сторону, а мать, всхлипывая, пошла в другую. Коля медленно отвернулся, его лицо было бледным и замкнутым. Они пошли дальше, и Миша, чувствуя его состояние, не стал сразу нарушать тишину.
— Тяжело это, — наконец тихо произнёс Коля, не глядя на Мишу. Его голос был лишён привычной ворчливости, звучал устало. — Когда свои же... так друг друга режут. Словами.
Москва кивнул. Он тоже знал это чувство. Его собственная история с Киевом, а теперь и с Колей, была полна таких "разломов".
Они шли дальше, мороз пощипывал кожу, а ветер гулял между домами.
Они дошли до отеля. Яркий свет над входом казался слишком резким после полутьмы улиц. Мороз пощипывал щёки, но Миша не чувствовал холода. Он хотел поскорее попрощаться, потому что чувствовал, как этот тяжёлый разговор начинает давить на него, но в то же время ему не хотелось отпускать брата.
— Ну, пока. Завтра ещё увидимся, — сказал Миша, стараясь, чтобы голос звучал как можно обычнее. Но Николай вдруг двинулся вперёд.
Руки Коли легли на щеки брата, немного оттягивая их и заставляя Московского наклониться. Секунда замешательства, и мягкие, холодные от мороза губы олицетворение Минска коснулись губ Михала. Это было недолго, всего мгновение, но этого было достаточно, чтобы морозный воздух вокруг них наэлектризовался, а снежинки, казалось, замерли в воздухе.
— Да пабачэння, Міша, — прошептал Минск, отстраняясь. Внезапно для Москвы Николай заговорил на беларуском языке. В его глазах блеснула та же искорка, что и раньше, но теперь она была смешана с чем-то более глубоким и нежным. Он быстро отвернулся и шагнул к дверям отеля. Прикрывая ладонью смущённую улыбку.
Москва остался стоять на месте, прикосновение губ Немигова всё ещё ощущалось на его собственных, а на щеках горел жар, не имеющий ничего общего с морозом. Шарф на его шее казался горячим. Он провел пальцем по губам, пытаясь осмыслить произошедшее. Январская вьюга действительно мчалась, и города шумели, но в этот момент для Миши существовал только Минск.