Пламя дракона: И зимний цветок

***

  Рейнира не помнила, когда именно ноги подломились под напором паники. Всё случилось как в дурмане: сознание мерцало, реальность плыла – и лишь одно оставалось кристально ясным: на горизонте, на спине огромного чудовища, исчезала её дочь.

Море, ветер, даже собственное дыхание – всё растворилось в слепом порыве. В ней не осталось ни крови, ни костей, ни разума – только пылающее материнское безумие.

Спасти. Вернуть. Удержать.

Она неслась вперёд, будто за ней гналась сама смерть, – срывая голос в бесплодных мольбах, сдирая кожу с босых ног об острые камни. Ни боль, ни усталость не имели власти над нею. Её вели не мышцы, а отчаяние. Но ей не суждено было добежать.

Он появился как буря – внезапно, решительно, неумолимо.

Деймон стоял в нескольких шагах, мрачно наблюдая, как она мчится, будто огонь в её венах заменил кровь. Он окликнул её – раз, другой. Голос глухим эхом канул в ревущем хаосе. Она не слышала. Или не хотела слышать. Его слова для неё были пустым звуком, не способным остановить её одержимость.

В другой раз он, возможно, усмехнулся бы. Её безумное упорство всегда вызывало у него восхищение – и раздражение. Упрямая, как дракон с вырванной уздой, вечно наперекор судьбе. Но не сейчас.

Когда Рейнира пронеслась мимо, он поймал её в одно точное движение – как охотник, перехватывающий дикую птицу. И вместе с её телом рухнул на мокрый, липкий песок, прижимая к земле, пока бешеный вихрь внутри неё не утихнет.

— Убери руки! — голос её разрывался криком, хриплым и сорванным, будто сожжённым изнутри.

Она яростно извивалась под ним, будто загнанный зверь. Песок прилипал к коже, пропитываясь отчаянием. Она царапалась, пиналась, билась — не как женщина, а как мать, чьё сердце разрывают на части. И всё её существо — от зрачков до пульса под кожей — вопило одно: Дейлирис.

— Ты не добежишь, — сказал он низко, сдержанно, почти устало.

— Пусти! — Рейнира снова рванулась, выгибаясь под ним. Её волосы, мокрые от пота и морской влаги, липли к лицу; на губах — соль, на ресницах — бешенство. — Я убью тебя. Клянусь всеми богами, я...

— Уже слышал, — отозвался он с иронией, чуть склонившись ближе. Его голос скользнул по коже, как прикосновение меча. — Где-то между тем, как ты выла и царапалась, как дикая кошка.

Она замерла на миг — не от слов, а от его близости. Грудь его давила ей на спину, дыхание касалось шеи, а его пальцы, сомкнутые на её запястьях, пульсировали жаром. Он был слишком близко. Слишком живой. Слишком… настоящий.

— Дейлирис... — выдохнула она, будто этот звук выдирался прямо из души.

Деймон не ответил. Он просто держал её. Так, будто если отпустит — она распадётся на пепел.

Он чувствовал, как под ним дрожит не просто тело, а душа. Как в каждом её движении — боль, и ярость, и сломанная нежность. Он видел не принцессу, не наследницу престола, не женщину. Он видел огонь, из которого когда-то сам вышел — и который теперь жёг его изнутри.

Она снова дёрнулась — слабее. Её силы уходили, выгорая, словно фитиль. Только сердце продолжало бешено колотиться, будто взывало о чуде.

А он... Он не отпускал.

Между ними повисло странное напряжение — не только боли, но и чего-то иного. Глухого, тяжёлого, почти запретного. В том, как она выгибалась, как дыхание срывалось с её губ, как он прижимал её к холодной земле, — было что-то, от чего горели щёки, но не от стыда. Скорей от злости.

— Прекрати, — её голос дрогнул. — Прошу…

— Тише... Тише, упрямая, — прошептал он, голос — низкий, тягучий, почти ласковый, словно яд, стекающий с языка змея. — Если я отпущу — ты снова побежишь.

Деймон склонился ближе, едва коснувшись губами её виска. Прикосновение — мимолётное, почти неощутимое — обожгло сильнее, чем пламя дракона.

— Нельзя бросаться к чужому дракону, глупая... — выдохнул он, и его голос будто окутал её шёлковым покрывалом, под которым скрывалась сталь. — Вхагар не различает кровь. Она чует лишь угрозу. И сожжёт тебя за одно неверное движение.

Его слова растекались в воздухе, впитывались в кожу, вбивались в разум, как ядовитые семена. Он ещё крепче сжал её запястья, будто хотел вдавить её в мокрый, зыбкий песок — в реальность.

— Ты мне нужна живая.

Эти слова — простые, но полные такой силы, что Рейнира замерла. Нужна? Мысли вихрем неслись в её голове, ни за одну не удавалось ухватиться. Грудь тяжело вздымалась, дыхание рвалось, а тяжесть мужского тела не позволяла сделать ни шага, ни вдоха без его воли. Но она продолжала бороться — пусть слабее, но яростно, по привычке.

Глаза метались по лицу дяди, в небо, где исчез её ребёнок. Она искала там хоть намёк на дракона, на спасение, на Бога — но не находила ничего, кроме пустоты.

Деймон, заметив её растущую панику, наклонился ближе — его губы почти коснулись мочки уха.

— Всё хорошо... Ты в безопасности, — прошептал он тем же тоном, каким утешают ребёнка, сломавшего игрушку.

Безопасность. От него? Рейнира почти рассмеялась — нервно, про себя. Какая, к чёрту, безопасность? Деймон — это война на двух ногах. С ним рядом безопасность превращалась в насмешку. На его лице, если и можно было прочесть обещание, то только одно — разрушение.

— Мы скоро пойдём домой, — продолжил он, проводя носом по её волосам, вдыхая запах соли, ветра и... страха.

— Дейлирис в порядке, — сказал он медленно, как заклинание, вкладывая в каждое слово тяжесть, которой она не могла не поверить. — Она сильная девочка. Моя дочь.

Это признание прозвучало, как удар по сердцу. Он впервые сказал это вслух — и это было не для неё, это было для него самого.

Как клятва. Как приговор.

Он замер, а затем уголки его губ дрогнули в едва заметной, болезненной усмешке — маниакальной, тревожной, до дрожи в позвоночнике.

— Скоро всё будет так, как должно быть.

Рейнира задержала дыхание. Что бы это ни значило — ей это определённо не понравится. У них с Деймоном явно были разные представления о том, как «должно быть».

— Мы будем вместе. Мы всегда должны быть вместе.

Он снова надавил — на её запястья, на мысль, на судьбу. Он вколачивал свою волю, как клин.

— Никто не встанет между нами, слышишь? Никто.

Рейнира попыталась вырваться, хоть и знала — тщетно. Он не сдвинулся. Не дрогнул.

— Лейнор? — его голос был снисходительным, почти ленивым. — Он давно мёртв. Для тебя. Для меня. Для неё.

Её сердце вздрогнуло. В этом голосе не было сожаления — только уверенность, почти торжество.

Он опустил губы к её щеке, оставляя короткие, мимолётные поцелуи. Один. Ещё. Ни капли нежности — лишь собственничество. Требование.

— Визерис? — усмехнулся ей в шею. — Он слаб. Он не защитит тебя так, как это сделаю я.

Рейнира попыталась отвернуться, но он удержал её легко, почти равнодушно.

— Отто? — в голосе сквозил холодный огонь. — Этот ублюдок утонет в собственной крови, прежде чем посмеет поднять руку.

Он говорил, как человек, уже принявший решение. Как убийца, в уме составивший список.

— Я убью их всех, если потребуется. Всех. Ради тебя. Ради нас.

И тут он провёл пальцами по её запястью — нежно, почти трепетно. Контраст между жестокими словами и ласковым прикосновением пугал больше всего.

— И ничто нас не разлучит.

Она не дышала. Сердце будто застыло в грудной клетке.

— Ты принадлежишь мне, — выдохнул он. Голос всё ещё оставался мягким, но теперь в нём явственно звучала одержимость. Густая, тёмная, удушающая. Как яд, просочившийся в кровь.

Рейнира затихла.

Она осознала, что этот человек, которого она так любила, так жаждала...

Был чудовищем.

И это чудовище не собиралось её отпускать.

По ощущениям Рейниры прошла целая вечность, прежде чем он наконец оторвался от её шеи.

Его дыхание больше не щекотало кожу, но тело по-прежнему нависало над ней, а руки, словно кандалы, удерживали запястья.

Только теперь она уже не пыталась вырываться.

Она лежала тихо: вздымающаяся грудь, пересохшие губы, взгляд упрямо прикованный к серому небу — будто там её единственный шанс не утонуть в том, что происходило здесь, на земле, под ним.

Она дышала ртом — коротко, осторожно, как будто боялась вдохнуть вместе с воздухом его.

— Посмотри на меня, — сказал Деймон.

Голос его был тихим, почти ласковым. Почти.

Рейнира мысленно фыркнула. Черта с два. Внешне же — не дрогнула. Ни один мускул на лице не предал её мысли. Только взгляд остался где-то между облаками.

Он вздохнул. И следующим движением его рука с силой — но без ярости — перехватила её подбородок, заставив повернуть лицо к нему.

Его пальцы были крепкими, чуть грубоватыми, и от этого прикосновение стало особенно личным. Почти интимным. Не потому что нежно — а потому что он владел этим моментом.

— Сейчас я встану. И мы спокойно — повторяю: спокойно — пойдём в замок, — отчеканил он, как будто диктовал приговор. — Ты встанешь. Не будешь бежать. Не попытаешься снова скакнуть на чёртова дракона-завоевателя и не кинешься в пасть Вхагар. Ты поняла?

Он говорил чётко, ровно, с едва заметной усталостью, в голосе которой пряталась сдержанная ярость.

Он не кричал. Он не умолял. Он предупреждал.

Ответа не последовало.

Он чуть нахмурился, приподнял брови.

— Кивни, если поняла, — холодно произнёс он.

Рейнира медленно, с натянутой покорностью, кивнула. Раз. Потом второй. Затем, чуть иронично прищурившись, как бы добавила третий — будто в насмешку.

Деймон прищурился, подозрительно её изучая. Его взгляд скользнул по её лицу, словно он пытался прочесть,

сколько из этого было искренним, а сколько — упрямым вызовом, спрятанным за маской смирения.

Тем не менее, он убрал руки. Осторожно.

Как хищник, выпускающий добычу не потому что насытился — а потому что интерес ещё не иссяк.

Он отстранился, поднялся, и в этот миг...

Раздался хлёсткий звук удара.

Рейнира не раздумывала. Её рука потянулась к ближайшему камню, и она с силой запустила его прямо в висок Деймону. Тот чуть не пошатнулся, коротко чертыхнулся, зажал бок головы — на виске расплывалась тонкая струйка крови.

— Пошёл ты, козёл старый! — взвизгнула она, вскакивая на ноги.

И, к удивлению самого Деймона, не побежала ни к Вхагар, ни в сторону хаоса — она побежала к замку. Всё-таки туда.

Задыхаясь от злости, с бешеным сердцем, с грязью на коленях и гордостью в глазах.

Деймон остался стоять, держась за висок. Молчал.

А потом... рассмеялся. Глухо. Громко. Дико.

— Вот она ты… — выдохнул он с кривой, полной боли и восхищения усмешкой — Моя, чёрт бы тебя побрал, королева.

И кровь на его пальцах показалась ему почти сладкой.

***

Дейлирис втащили в зал, словно пленницу, а не принцессу. Грубо, бесцеремонно, с безразличием к её происхождению и возрасту. Она едва держалась на ногах — они подгибались от страха, от усталости, от всего того, что с ней произошло за эту бесконечную ночь. Но никто не помог. Напротив — пальцы, сжимающие её руки, лишь вонзались сильнее, как будто боялись, что она вырвется и снова натворит бед. Как будто в ней было что-то опасное. Что-то неправильное.

Как будто она и правда сделала что-то ужасное.

Спасибо Семерым, что это был не Кристон Коль. Он не сказал ни слова. Просто прошёл мимо, неся на руках изувеченного Эймонда — как солдат носит павшего брата. Но когда он прошёл рядом с ней, его взгляд прожёг насквозь.

Там не было ни капли сострадания. Ни сомнения. Только холодная, чистая ненависть. Такой взгляд бывает у палача перед ударом. Не осуждение. Не ярость. Приговор.

Зал Дрифтмарка встретил её тишиной. Но это не была спокойная тишина. Это была та, что наступает перед бурей — тишина, от которой звенит в ушах. Воздух был пропитан напряжением, словно каменная арка, готовая рухнуть. И не было ни одной души, что встала бы рядом. Ни одного знакомого лица, ни одной протянутой руки. Даже её братья стояли, будто отдалённые фигуры на фоне. Как будто все внезапно отодвинулись — и она осталась в центре, одна.

А потом в зал ворвалась королева.

Алисента шла быстро, почти бежала. Лицо её было мертвенно-бледным, губы сжаты в тонкую линию, а в глазах горел панический страх. Она увидела сына — бледного, застывшего под руками мейстра — и замерла. Словно встретила свою самую страшную молитву лицом к лицу.

Мейстр осторожно зашивал кровоточащую рану, накладывая повязку, но королева будто не замечала его. Она опустилась к Эймонду и прижалась губами к его лбу, как будто могла вымолить его жизнь. Её пальцы дрожали, она шептала молитвы — вполголоса, едва слышно, почти беззвучно. Каждое слово будто вытягивало из неё часть души.

Кристон Коль стоял рядом. Он что-то говорил ей на ухо, быстро, низко, тихо — но напряжение в его челюсти, сжатые кулаки, угрюмо сдвинутые брови говорили громче слов: это были не молитвы. Не сочувствие. Это был гнев, горький, кипящий, и он был направлен на неё. На Дейлирис.

Он бросал на неё короткие взгляды, тяжёлые, как удары. Словно уже мысленно вытолкнул её за стену, прижал к плахе и занёс меч.

За его спиной стояли Хайтауэры. Всё те же зелёные плащи. Безмолвные. Неподвижные. Как памятники чуждому миру. И молчание их было не пустотой — оно было угрозой. Каждый их взгляд говорил: ты — не одна из нас. И мы это не забудем.

Дейлирис стояла, как в эпицентре бури. Она была всего лишь девочкой — десять лет, босые ноги, локти в ссадинах, прядь волос прилипла к щеке. А внутри — бездна.

Она раньше чувствовала с Алисентой что-то странное: не дружбу, не любовь, но... тепло. Какое-то тихое родство, которое не нуждалось в словах. Иногда казалось, что королева её понимала. Что смотрела на неё — не как на дочку Рейниры, а просто как на девочку, чужую и родную одновременно.

Но не сегодня.

Сегодня между ними выросла стена из крови.

Она знала: подойти — невозможно. Попросить прощения — бессмысленно. Плакать — опасно.

Эймонд стонал. Его глаза были полузакрыты, дыхание сбивчивое, губы едва шевелились. Он будто плыл между мирами — то возвращался, то снова исчезал в боли и снадобьях. Он не мог рассказать, что случилось. Не мог сказать ни правды, ни лжи. Он был жив, но в нём не было ни слов, ни сил.

И тогда Дейлирис впервые за весь день подумала:

Что будет с ней?

И тут в зале раздался голос.

— На принца было совершено покушение, — прохрипел Кристон Коль, и в его голосе звенело напряжение, как натянутая струна. — Виновные должны быть наказаны. Смертью.

Смертью.

Слово упало в зал, как камень в тёмный колодец — и не было ни всплеска, ни эха. Только тишина. Но внутри Дейлирис оно отозвалось раскатом грома.

Гул поднялся в ушах. Мысли метались, сбивались, разлетались клочьями. Люк... Джейс... Её братья. Её семья. Они же... они защищались. Они не хотели убивать. Они испугались. Они были детьми.

Разве их могут казнить? Разве им позволят? Она — дочь Рейниры, будущая королева... разве это больше ничего не значит?

Но вокруг не было ни одного лица, что сказало бы это вслух.

Но Кристон уже сделал шаг вперёд. Его лицо было каменным, взгляд жёстким, словно решение давно принято. Рука легла на эфес меча. В зале не было ни одного движения. Только её дыхание — прерывистое, резкое, поверхностное.

И она поняла: расплачиваться придётся ей.

Он ведь и правда может это сделать.

Всё внутри сжалось. Дейлирис хотела крикнуть, закричать, спрятаться, исчезнуть, раствориться. Хотела упасть на колени, умолять, что это ошибка, что всё не так… Но не могла даже вдохнуть.

Где они все?

Где дедушка Корлис? Где бабушка Рейнис? Где мама?.. Где папа?.. Где сам король Визерис?* Где хоть кто-то, кто сказал бы: «Остановитесь»?

Но зал молчал. Никто не шелохнулся. Никто не подошёл. Никто не встал между ней и мечом.

И тогда, совершенно нелогично, совершенно по-детски, её сердце закричало: Деймон. Где Деймон?

Она видела его один-единственный раз. И всё же именно его хотелось видеть сейчас — с его тяжёлым взглядом, с той хищной, уверенной осанкой. С ощущением, что он может — всё может. Он не станет говорить, не станет уговаривать. Он просто встанет рядом. Просто не даст.

Но его не было.

Никого не было.

И тогда, словно сама судьба услышала её отчаяние, двери зала со скрипом распахнулись.

Отто Хайтауэр вошёл, как шторм в пору шторма. Величественный, холодный, угрожающе собранный. На лице — каменная маска власти. За ним — гвардейцы, шаг в шаг, будто на плаху ведут.

Он метнул взгляд по залу — короткий, острый, пронизывающий: на залитое кровью лицо Эймонда, на бледную, трясущуюся Алисенту, на мейстра, на стоящего, как тень, Кристона. И, наконец, — на Дейлирис. Девочка. Грязный подол, испуганные глаза. Одинока, как узник на трибунале.

К нему подбежал один из слуг, замотанный, взволнованный, почти спотыкаясь. Он зашептал ему на ухо — быстро, сбивчиво, захлёбываясь словами. Отто слушал молча, ни разу не взглянув на говорящего.

— Что здесь происходит? — произнёс он. Голос был ровным, но в этой ровности звенела сталь. Смертельно холодная.

И Кристон, не дождавшись приказа, шагнул ближе. Всё так же молча. Всё так же уверенно. Его пальцы сжались на рукояти меча — медленно, будто в молитве. Он уже готовился...

И тогда Дейлирис сорвалась с места.

Инстинктивно. Без плана. Как заяц под тенью ястреба. Дейлирис юркнула за спину десницы.

Она спряталась, как ребёнок прячется от грозы — вцепилась в край его мантии, прижалась щекой к холодной ткани. Не королевским движением. Не гордо. Жалко. По-детски.

В зале повисла мёртвая тишина.

Отто обернулся слегка — не резко, не отстраняясь. Просто с удивлением. Он не ожидал. Но не оттолкнул.

А вот Кристон — застыл.

Гордилась ли Дейлирис своим поступком? Вряд ли. Это был порыв, не план. Порой слова вырывались раньше, чем успевала подумать. Но Отто — он был не просто Десницей. Он был другом её деда. Король Визерис не раз с улыбкой рассказывал о Хайтауэре, словно о тёплом, далёком лете: те дни, когда всё было проще, сердце — легче. И Дейлирис… Дейлирис умела слушать. Помнила. Она вложила в свой взгляд всё, что знала: воспоминания дедушки, наивную веру ребёнка и лёгкую, но явную манипуляцию. Ведь разве может друг доброго короля быть жестоким?

Теперь она стояла за Отто, будто пряталась за стволом высокого дуба. Маленькая, но не беспомощная. Глупая — нет. Просто слишком юная для такого мира. И если этот мир стал вдруг страшным и хрупким, она искала корни, за которые можно уцепиться. Отто умел держать спину прямо. А ещё — имел влияние. Королева слушала его. Это тоже было важно.

Отто чуть склонил голову, бросив на неё мимолётный взгляд. В его глазах не было тепла, но была оценка. И, может быть, доля неожиданного замешательства. Потому что девочка прижалась не только от страха — в её глазах была надежда. Такая хрупкая, будто могла рассыпаться от малейшего сквозняка. Но настоящая.

– Кристон, — медленно, почти лениво проговорил Отто, не отводя взгляда, — опусти меч. Ты не палач.

Коль замер. Пальцы крепко сжимали рукоять, словно готовясь в любой миг отсечь чью-то голову. И если бы Отто только позволил — лезвие уже блестело бы в крови. Но десница знал, когда удобнее казаться великодушным.

– Принцесса напугана, — добавил он всё так же отстранённо. — Как и подобает ребёнку, ставшему свидетелем крови.

Дейлирис затаила дыхание. Внутри всё сжалось — туго, болезненно. Она не была уверена в Отто. Её довер

ие держалось не на его честности, а на тонкой вере в собственное очарование. Хайтауэр, казалось, купился. Или умело сделал вид. Считать его открытым — всё равно что пытаться прочесть послание на камне: он был холоден, неколебим и пугающе надёжный.

Но всё же… стоять за ним было легче.

— Я спрошу лишь один раз, — десница обернулся, его голос был ровным, как гладь воды, но в глазах плескалась напряжённость. — Что произошло на самом деле?

Дейлирис опустила взгляд. Горло сжало. Так хотелось соврать, сбежать, спрятаться в темноте, где её не достанут ни слова, ни взгляды. Но перед внутренним взором всплыли слова деда — дед Визерис часто говорил, что Отто Хайтауэр всегда ценил правду и презирал страх, который заставляет людей лгать.

— Мы... спорили, — прошептала она едва слышно. — Эймонд сказал ужасное. Очень ужасное. А потом подошёл к Джейсу и...

Двери залы со скрипом распахнулись. Вбежала запыхавшаяся Рейнира, а за ней — весь её род: Корлис, величественный и строгий, Рейнис, со взглядом, острым как лезвие, и вслед за ними — свита Веларионов, Старков и Аренов.

— Где она... — Рейнира в панике окидывала взглядом помещее, пока её глаза не остановились на Джейсе. — Джейс?.. — голос её дрогнул. А потом она увидела Люка — и сердце её, казалось, перестало биться. — Люк!

Рейнира бросилась к сыновьям, опустилась на колени. Взяла лицо Люка в ладони, осторожно, почти боясь прикоснуться.

— Покажи мне... Кто посмел?

Затем её взгляд метнулся к дочери, которая по-прежнему стояла слишком близко к Отто. Что-то хищное блеснуло в глазах матери, и она резко схватила Дейлирис за руку, оттянув к себе. Пальцы нащупали рану на виске. Белая ночная рубашка девочки была испачкана кровью, алые пятна проступили на тонкой ткани. Рана пульсировала болью, и когда Рейнира коснулась её, Дейлирис зашипела и непроизвольно сжала мамино запястье.

Девочка быстро оглянулась — взгляд выхватил Бейлу и Рейну. Те прижимались к Рейнис, которая что-то тихо им говорила. Девочки исподтишка смотрели на неё, показывали пальцем, и по нахмуренному лицу бабушки Дейлирис поняла — её обсуждают. И говорят нечто недоброе.

Корлис стоял рядом, напряжённый и молчаливый, как скала, оценивая всё с холодной отстранённостью моряка, привыкшего к буре.

У входа замерли Эдмунд и Деймон. Их взгляды встретились — острые, полные старых обид и негласных угроз.

А в голове Дейлирис шумело. Всё вокруг казалось размытым, чужим, как будто она всё ещё не проснулась. Только боль в виске и кровь на рукаве напоминали — это не сон. Это её реальность.

Люди собирались — медленно, сдержанно, будто каждый шаг был взвешенным. Это был не просто выбор стоянки. Это был выбор судьбы, цвета знамени и крови, которую каждый из них будет готов пролить. Ветер шевелил ткани плащей, лица были хмуры, но решительны.

Деймон стоял, как хищник, наблюдая. Внимательно, без единого движения. Его глаза выискивали среди лордов тех, кто делал шаг в сторону Алисенты. Он не запоминал их лица — он мысленно приговаривал их. Обречённые. Те, чьи головы он уже видел на пиках.

Сторонники Рейниры собирались медленно, но уверенно. Каждый шаг за неё был шагом против мира, каким его знали. И Деймон знал — не все эти лица останутся с ними до конца. Люди меняются. Лояльность — это дым.

Он перевёл взгляд на Эдмунда. Тот стоял чуть в стороне, будто сам ещё не определился. Деймон знал, как тот печётся о Рейнире. Но знал и другое — любовь редко побеждает страх.

И всё же, когда Эдмунд положил руку на эфес меча, наблюдая за каждым движением Кристона Коула, в глазах его мелькнуло нечто острое. Готовность.

Деймон чуть прищурился.

Пока — он спокоен.

Пока.

Рейнира, всё ещё стоя на коленях перед своими сыновьями и дочерью, тяжело дышала, будто только что бежала, хотя сердце стучало вовсе не от усталости. Её глаза метались по их лицам, срывались на кровь, что запекалась на их коже, и вновь поднимались к глазам. Страх. Вина. Молчание.

Долгий взгляд через плечо был направлен на брата — Эймонда.

Она резко обернулась, взгляд выстрелил в детей, как раскалённый кинжал. Кто?

Она не сказала ни слова — только подняла бровь, требуя ответа. Но дети упрямо молчали, словно бы заранее договорились между собой. Или каждый из них боялся признаться. Или защищал другого.

— Элинда! — голос её был сдержан, но за ним чувствовалась тревога, сорвавшаяся с поводка.

Та мгновенно метнулась вперёд, расталкивая слуг, не смея даже оглянуться, чтобы извиниться. Лицо её пылало от гнева — не на Рейниру, нет, — на всех этих бесхребетных хайтауэровских людишек, топчущих дворец, как сорняки выжигают сад.

— Какого чёрта внукам короля до сих пор не привели мейстра?! — процедила Рейнира голосом, в котором трепетала ярость — ледяная, затаённая, не направленная на Элинду. Та только сейчас появилась — это было ясно. Но где же остальные? Где были все эти изнеженные слуги и королевские собачки, когда её детям нужна была помощь?

— И не говорите, принцесса! — прошипела в ответ Элинда, кивая, как заговорщица. Она понимала.

Рейнира коротко кивнула — в знак того, что услышала, — и уже спокойнее добавила:

— Подготовь им покои. Немедленно. Мейстра — туда же.

Элинда не ответила. Она уже исчезала за поворотом, словно тень, пущенная в нужное русло. А Рейнира снова повернулась к детям, стараясь не показать, как предательски дрожат руки.

Её брат был искалечен, сыновья и дочь — в крови, и каждый лорд в этом зале делал шаг, который навсегда определит, кто из них — предатель, а кто — мертвец. Но сейчас — только её дети.

Только они.

Король Визерис влетел в зал так стремительно, как только позволяли ему уставшие, но ещё не сломленные болезнью ноги. Его появление будто прорвало тяжёлую пелену — и Дейлирис, до того сжавшаяся от страха, облегчённо выдохнула. Она знала: дедушка не даст, чтобы хоть один волосок упал с её головы. Никогда.

Он требовал объяснений — громко, яростно, — но слова пролетали мимо неё, словно ветер сквозь щели в стене. Она не слушала. Её мир сузился до дрожащих пальцев, сжимающих руку Люцериса, и до запаха крови, всё ещё не выветрившегося из воздуха. Мама рядом — её тепло было якорем.

Щёлк!— звук пощёчины вырвал её из транса. Алисента. Резкий жест, смачный удар — по щеке Эйгона. Королева что-то прошипела ему в лицо — слишком тихо, чтобы понять слова, — но по напряжённой челюсти и горящим глазам было ясно: она обвиняла. В том, что он оставил младшего брата одного. В том, что не спас. Не защитил.

Хелейна стояла чуть в стороне, с опущенной головой, будто желая исчезнуть. Её взгляд лишь изредка — украдкой — скользил по искалеченному лицу Эймонда. А вот Дейрон... он молчал. Не мигал. Глядел на Эймонда как-то... странно. В упор. Пусто. И когда Дейрон, будто почувствовав это внимание, медленно повернулся к Дейлирис — её сердце оборвалось. Этот взгляд... В нём было что-то, от чего по коже прошёл холод.

— На принца было совершено покушение! — выкрикнула Алисента, оберегающе прижимая к себе руку Эймонда. — Дети принцессы должны понести наказание за нападение на сына короля!

Она глядела прямо в лицо Визериса, не мигая, будто пытаясь навязать ему свою правду. Возможно, если бы королева обратила внимание на других, то заметила бы, как переменился в лице Эдмунд, услышав её обвинения. Его губы дрогнули, но он молчал.

— Мои дети были вынуждены защищаться! — резко отозвалась Рейнира, шагнув вперёд и заслонив собой детей. — Это не было нападением. Это была ошибка. Несчастный случай!

— Ошибка?! — голос Алисенты задрожал от ярости. Если бы она могла, она бы расхохоталась — истерично, страшно. — У моего сына больше нет глаза, а вы называете это ошибкой?!

Словно по команде, в зале вспыхнула буря.

Алисента требовала наказания, тыча пальцем в сторону Дейлирис и Люка.

Рейнира, не уступая ни на шаг, кричала о самообороне и показывала на разбитое лицо Люцериса.

Служанки сновали туда-сюда, кто-то пытался увести младших детей, стража в нерешительности переминалась у дверей.

Зал раскололся на два лагеря. Крики, обвинения, страх и гнев — всё слилось в один невыносимый гул.

И тогда:

— Хватит! — прорезал воздух голос короля. Громкий, хриплый, но твёрдый. — Достаточно!

Всё замерло.

Даже Алисента прикусила язык.

— Мы семья! — воскликнул Визерис, но в его голосе не было силы, а в словах — веры. Лишь тот, кто потерял связь с реальностью, мог бы принять это за правду.

Алисента смотрела на него так, будто не узнавала. Её лицо застыло, но внутри всё кипело. Постепенно, с каждой новой репликой, до неё начало доходить ужасающее: никто не будет наказан. Ни один из «этих» детей не понесёт ответственности. Её глаза вспыхнули, как у зверя, загнанного в угол.

— Твой сын стал калекой! — выдохнула она почти со шипением, будто выплёвывая боль наружу. Слова ударили Визериса, но не пронзили. Он лишь на мгновение взглянул на Эймонда — вскользь, без выражения — и сразу перевёл глаза на Рейниру. И в этом молчаливом жесте было всё: равнодушие, страх, возможно, вина, но не гнев.

Алисента дрожала от ярости. И её можно было понять — её мир рушился, а муж, казалось, держался за иллюзию, в которой уже никто не жил.

— На моих сыновей напали — и в то же время осмелились обвинить их в чудовищном, — произнесла Рейнира спокойно, почти холодно. В её голосе звучала сталь. Она встала позади детей, как щит. А Джейс, стоя рядом, тихо что-то прошептал ей на ухо — слова, от которых мать подняла подбородок чуть выше.

Она больше не просила. Не оправдывалась. Она утверждала.

— Обвинить в чём? — голос Визериса прозвучал громче, чем он, вероятно, хотел. Зал застыл, словно сам воздух сгустился.

— Законность происхождения моих детей поставлена под сомнение, — Рейнира не повысила голоса, но в её холодной интонации чувствовалась ярость, почти осязаемая.

— Он назвал нас бастардами, — раздался сдержанный голос Джейса. Он не хотел вмешиваться, но не мог молчать. Рейнира мягко коснулась его плеча, будто говоря: «Доверься мне». Но было уже поздно — король услышал каждое слово.

Дейлирис съёжилась, прильнув к матери. Пальцы вцепились в ткань её платья, как будто только так она могла удержать себя от слёз. В груди у девочки всё переворачивалось — совсем недавно она беззаботно смеялась, летая с Эйгоном и Дейроном, а теперь весь мир казался зыбким, предательским. Всё рушилось — и никто не мог это остановить.

Визерис замер: дыхание его было сбивчивым, лицо побледнело, но глаза полыхнули гневом.

— Кто осмелится на подобные слова в адрес детей принцессы — лишится своего гнусного языка. Немедленно. — Он смотрел не на одного, а на всех сразу, будто пытался прожечь своим взглядом каждого, кто сомневался.

Алисента застыла, будто холодная ладонь сомнений сжала её за горло. Обидно. До боли, до дрожи, до злости. Её дети — плоть от плоти, её кровь, её гордость — всегда были для Визериса на втором месте. Он обнимал их сдержанно, любил с отстранённостью. А вот ради Рейниры и её отродий — готов отрезать языки. Буквально. Слова короля — будто удары кнута по её спине.

Сердце Алисенты заколотилось с новой силой. Неужели он забыл, что её сыну вспороли лицо? Что она сама кричала от ужаса? А он... что он сделал?

— Как отец, муж и, что самое главное, как ваш король, — начал он с пафосом, — я приказываю забыть обиды и принести друг другу извинения!

Дейлирис выдохнула с облегчением. Она не понимала всех политических интриг, но никогда не сомневалась в дедушке. Он был добрым, тёплым — и, главное, справедливым. Для неё. Он бы никогда не позволил её обидеть.

Она всё ещё прижималась щекой к животу матери, чувствуя под рукой ровное, но напряжённое дыхание Рейниры. Девочка приподняла подбородок, осторожно выглянув из-за её талии, как мышонок из норы.

Зал был напряжённым, воздух казался натянутой струной — вот-вот дрогнет и оборвётся. И тут... Дейлирис встретилась взглядом с ним.

Дядя Деймон.

Он стоял в тени, словно сам был тенью. Его светло-сиреневые глаза были неподвижны — и всё же в них таилось движение: тёплое, мягкое, будто он всё это время ждал только одного — чтобы она на него посмотрела. И когда она это сделала — он улыбнулся.

Это была не усмешка и не издёвка. Это была... нежность. Тихая, странная — как зимнее солнце, что едва касается земли, но не греет. Улыбка, которая не должна была быть на его лице — она не вязалась с образом в её голове.

С самого начала он показался ей странным. Не как другие взрослые. Не говорящий — наблюдающий. В его жестах было что-то ленивое, но точное, как у хищника. Он мог молчать часами — и всё равно его молчание кричало громче, чем слова других. Когда она была рядом, ей казалось, что он знает, что она думает. И сейчас... словно он знал, что ей страшно.

Дейлирис нахмурилась, чуть приподняв бровь, не понимая, почему он так смотрит. Зачем? Но Деймон лишь чуть сильнее склонил голову, как бы говоря: «Всё хорошо». И девочка, не зная почему, почувствовала, как уходит из груди тревога.

Он был странным. И этим он её притягивал.

По тому, как сильно Люк сжал её ладонь, Дейлирис поняла — она слишком долго витала в собственных мыслях и что-то важное упустила. И это «что-то» явно пугало: матушка вдруг застыла, словно превратилась в камень.

— Он твой сын, Визерис! — голос Алисенты дрожал, но каждое слово звучало как удар по сердцу.

— И что я должен сделать?! — взорвался король, впервые теряя самообладание. — Я не верну ему глаз, Алисента!

Дейлирис невольно сжалась. Она никогда не видела дедушку таким. Его голос был громом, и казалось, воздух сам сжался вокруг трона.

— Но ты можешь заставить виновных заплатить... — прошептала Алисента, но в мраморной тишине её услышали все. — Долг должен быть уплачен.

Пауза. Леденящая кровь тишина.

Что-то изменилось. Всё изменилось.

Матушка вдруг перестала дышать. Дедушка стоял, будто поражённый. А когда Дейлирис посмотрела на дядю Деймона и увидела, как его лёгкая, насмешливая улыбка исчезает, она поняла — сейчас случится нечто страшное.

— Я хочу глаз одного из её детей... — голос Алисенты дрожал, но она стояла, как статуя: невозмутимо, уверенно. — Взамен.

Эдмунд, стоявший позади, медленно замер. Лицо его исказила горькая усмешка. Очередное предательство. Очередной удар. Он протянул руку к эфесу меча: пусть даже против короля — но он не позволит...

Рейнира резко придвинула к себе Дейлирис, почти незаметно отступив ближе к Корлису, пряча за собой всех своих детей. Веларион сам сделал шаг вперёд, глаза его сузились — он понял: всё катится к чертям, и королева потеряла рассудок.

— Если король не желает вершить справедливость... — Алисента вскинула подбородок, и в глазах её сверкнула решимость, — это сделаю я.

Визерис попытался остановить её. Он вскинул руку, будто хотел удержать, окликнуть — но уже было поздно. Алисента резко повернулась к сиру Кристону, и её голос разрезал воздух, как обнажённый клинок:

— Сир Кристон, принесите мне глаз Дейлирис Таргариен.

На какое-то мгновение всё замерло. Будто сам замок задержал дыхание. Даже пламя факелов колебалось в тишине. Слова, сказанные так хладнокровно и с убийственной уверенностью, отозвались в ушах всех присутствующих.

Король застыл. Его глаза расширились от ужаса и неверия. Кристон Коль тоже не шелохнулся, словно его прибили к полу — он, возможно, ожидал многого от королевы, но не этого. Даже в самых жёстких её порывах он никогда не слышал, чтобы она приказывала ослепить ребёнка. А тем более — собственноручно.

Дейлирис испуганно подняла голову. Она не сразу поняла, правильно ли услышала. Но взгляд королевы — холодный и чужой — подтвердил всё.

— Матушка... — шёпотом сорвалось с её губ, и голос дрожал, как и маленькое тело. Глаза блестели от подступивших слёз, но она старалась не заплакать. Она смотрела не на Алисенту — нет. Её взгляд был устремлён на Рейниру, в отчаянной мольбе, как будто только в ней осталась безопасность.

Сердце Рейниры сжалось. Она сделала шаг вперёд, мгновенно заслонив дочь собой, пряча хрупкую фигурку за своей спиной, будто грудью встав между девочкой и яростью мира. Рука её крепко обвила плечо Дейлирис, не давая ей даже пошевелиться. Вся её осанка вопила: «Ты не посмеешь».

— Она может выбрать, какой именно глаз, — произнесла Алисента ядом, глядя на короля. — Хотя мой сын не имел такой привилегии.

Слова, сказанные некогда доброй женщиной, эхом ударили по детской душе Дейлирис. Её маленькие пальцы судорожно сжались в складках материи на платье Рейниры. Та, кого она знала как королеву, как жену дедушки, как мать детей, с которыми она росла рядом... теперь казалась чудовищем.

Рейнира медленно выпрямилась. В её взгляде не было больше испуга — только стальной холод. Спокойствие, что предшествует буре.

— Нет, — отрезала она.

Одно слово. Но оно прозвучало как приговор. Чётко, твёрдо — будто и сама земля дрогнула под его тяжестью. Рейнира смотрела прямо в глаза Алисенте, и в её взгляде больше не было ни дружбы, ни сожаления, ни боли. Только решимость. Львица защищала своего детёныша.

В зале снова повисла тишина. На этот раз она была не напряжённой — а смертельной. Никто не знал, что произойдёт дальше. Но одно было ясно: Рейнира не позволит прикоснуться ни к одному волоску её дочери. Даже если для этого придётся встать против всех.

Дейлирис мельком глянула на Деймона, всё ещё оставаясь за спиной матери — словно за щитом. Он больше не смотрел в её сторону — весь поглощён Алисентой и её словами. И всё же... она заметила, как его губы чуть шевельнулись. Беззвучно. Одно слово:

«Попробуй».

Кому оно было адресовано — Кристону или самой королеве — Дейлирис не знала. Но её сердце сжалось, будто чьё-то острое, ледяное дыхание скользнуло по позвоночнику. Она крепче вцепилась в плащ Рейниры.

Королева тоже заметила, что Кристон всё ещё не двинулся. Не дыша, он смотрел лишь на короля, будто только его слово имело для него значение. В глазах Алисенты закипала обида, гнев и что-то близкое к отчаянию.

— Это невозможно, Алисента, — Визерис выговорил это с трудом, сдавленно, будто каждое слово резало его изнутри. — И ты это знаешь.

— Ты поклялся мне! — вдруг выкрикнула Алисента, обрушивая на Кристона взгляд, наполненный предательством. Но тот не дрогнул — ни один мускул на его лице не шелохнулся. Он знал, что, если бы не Визерис, он бы уже действовал. Исполнил бы приказ. Вернул долг. Но в присутствии короля — не посмел.

Если бы его здесь не было…

— Разве можно просить о таком?.. — тихо, почти жалобно дрогнул голос Рейниры. Её рука сильнее сжала ладонь дочери словно собирая в ней всю свою решимость, всю боль. — Посмотрите на неё!

Она отступила на шаг в сторону, открывая Дейлирис, словно раскрывая истину, которую все отказывались видеть.

— Моё дитя. Моё невинное дитя… Она не заслужила этого!

В зале повисла тяжёлая тишина, будто воздух стал вязким и давящим. Визерис молча посмотрел на дочь, на внучку, на всех, кто собрался в комнате, и, наконец, слабо, почти обречённо выдохнул:

— Хватит… Всем вернуться в свои покои.

Он повернулся, шатаясь. Болезнь подкашивала его. Даже голос его звучал с хрипотой, с одышкой, как будто сама жизнь медленно покидала его.

— Спасибо, отец, — глухо откликнулась Рейнира.

Она опустилась перед дочерью на колени, стараясь говорить тихо, спокойно, но голос всё равно дрожал. Пальцами бережно повела по щеке Дейлирис, вытирая слёзы, затем откинула прядь серебряных волос, открывая её висок. На коже запёклась кровь, но свежая струйка ещё бежала тонкой нитью.

— Это Эймонд?.. — почти шёпотом спросила она, глядя дочери в глаза. — Скажи мне. Скажи мне, мой маленький дракон.

Дейлирис дёрнулась, не зная, что сказать. Внутри всё металось — и страх, и боль, и гнев, и то ужасающее чувство, будто весь мир вдруг стал хрупким и острым, как битое стекло. Она перевела взгляд на Бейлу. Их глаза встретились, и в этом коротком взгляде было всё: непонимание, злость и куча неозвученных вопросов.

— Это… — начала было она, но не успела договорить.

Послышались крики.

Дейлирис выглянула из-за материнского плеча, всё ещё прижавшись к Рейнире, как к единственному укрытию в мире, и увидела то, что её разум сперва даже отказался принимать. По мраморному полу неистово, как тень, неслась королева. Алисента. В её руке мерцал кинжал — он сверкал холодным светом, отражая пламя факелов, и казался воплощением безумия и ярости.

У девочки от ужаса открылся рот, но голос не подчинялся — выдох застыл комком в горле. Где-то позади закричал Люк, и этот крик словно разорвал невидимую завесу. Всё стало слишком громким. Слишком настоящим.

Рейнира резко обернулась, её лицо исказилось от гнева и страха, и в следующий миг она влёт схватила Алисенту за руки, пресекая удар. Клинок ударился о воздух, блеснув в сантиметре от кожи. Руки Алисенты дрожали, но она продолжала, будто в исступлении:

— Где долг? Где жертвенность?! — выкрикнула она в лицо падчерицы с фанатичной яростью, больше похожей на боль, чем на обвинение.

Всё смешалось: визг, толчки, глухие звуки борьбы, тяжёлые дыхания и перекатывающиеся взгляды.

Дейлирис присела на пол, вжавшись в каменный холод и прижав к себе Люка — как щит, как брата, как всё, что у неё осталось. Его слёзы и крики били ей в уши, и в груди разрасталась паника, как раскалённая лава, заполняющая всё изнутри.

Она не могла дышать.

И тогда она увидела его.

Кристон Коль.

Он стоял, словно выточенный из мрамора. Лицо — спокойное. Слишком спокойное. В его глазах читалась расчётливая тишина — молчаливая присяга, которую он дал себе одному.

Мгновение. Он всё ещё мог отступить.

Но он сделал шаг вперёд. И ещё один. Его глаза впились в неё — в неё, Дейлирис.

Она замерла.

Это был не просто взгляд. Это был приговор.

Он шёл к ней. Нет, он не шёл — он надвигался, как гибель. Медленно, размеренно, с той же уверенностью, с какой палач выходит на эшафот.

— Нет… — едва слышно прошептала она, начиная отступать, пятясь, будто могла спрятаться в стену, исчезнуть, стать тенью. — Пожалуйста… кто-нибудь…

Где же Лейнор?

Папа? Где ты?

Ты должен быть здесь. Ты ведь говорил, что всегда будешь рядом. Что защитишь. Что ты — рыцарь. Мой герой.

Он рядом. Он здесь. Он увидит. Он спасёт…

Кристон был уже так близко, что она могла различить узор на его латах.

И тогда её тело сжалось от внутреннего ужаса, голос вырвался из груди сам по себе — пронзительный, почти болезненный:

— Папа!

Этот крик вздрогнул в воздухе, пронзил зал, словно удар молнии.

Но Лейнор не услышал.

Его не было.

Зато услышал он.

Деймон.

Он появился не как герой — скорее, как буря. Не из света, не из грома. Просто встал между ней и Кристоном, как будто всегда стоял. Его плечи закрыли её полностью, будто стены, а выражение лица она так и не увидела: он был спиной. И слава богам. Иногда не нужно видеть лицо того, кто вдруг стал твоим щитом.

Он не выкрикнул её имя. Не сказал ни слова. Просто… загородил.

Сир Кристон не ожидал. Их столкновение было неловким, почти нечеловеческим — не драка, не схватка, а словно что-то древнее и личное вышло из обоих. Они сцепились не мечами, а взглядами и жестами. Мужские руки толкались, искали опору, будто каждый хотел доказать, кто из них здесь — бог, а кто — тварь. Но в глазах Дейлирис всё это было приглушённым. Она видела только спину. И ощущала: дядя злится. На кого — неясно. Может, на сира. Может, на неё. А может, на саму жизнь.

Она медленно отступала, увлекая за собой Люка — как маленький парусник, пытающийся отползти от шторма. В горле першило. Внутри всё сжалось. Но никто не шёл за ней. Никто не рвал Люка у неё из рук, не кричал ей: «Беги!» — только этот немой заслон в лице Деймона.

Она не поняла, почему он вышел. И почему так вовремя. Может, случайность. Может… Нет, ерунда. Просто совпадение. Просто он всегда так. Как будто знает, когда нужно. Или чувствует.

Она резко врезалась спиной во что-то — нет, в кого-то. Твёрдого, уверенного, неподвижного, как северная скала. На плече ощутилась тёплая ладонь. Не властная — нет, предупредительная. Уловив движение, Дейлирис вскинула голову и встретилась взглядом с Криганом Старком. Он потянул её ближе к себе, словно хотел убедиться, что она не сделает какую-нибудь глупость. Хотя, по мнению самой Дейлирис, глупостей она не делала — разве что была готова броситься в самый центр шторма.

А вот рука Люцериса выскользнула из её пальцев так же легко, как и доверие к миру пару минут назад. Кто-то другой, чей голос не слышался, уже обвил мальчика заботой. Это была Ара. Та самая Арра — невеста Кригана. Она инстинктивно спрятала Люка за своей спиной, словно уже привыкла защищать тех, кто меньше и слабее. Сам же Криган стоял перед ними, как каменная стена. А рука его всё ещё лежала на её плече — не грубо, не властно, но достаточно крепко, чтобы никуда не деться.

Рука Арры удобно устроилась на изгибе локтя Старка. Как будто так и надо. Как будто это её место.

Дейлирис медленно качнула головой. Ну конечно. В такой момент, когда всё рушится, всё горит — обязательно нужно найти повод для обиды. И Дейлирис это умела. Даже сейчас. Даже здесь. Кто ещё смог бы ощутить жгучие уколы самолюбия, когда на глазах крушится половина будущего?

— Стойте, принцесса, — сказал Старк.

Голос был спокоен, как сама смерть. Тон, которым говорят не приказывая, но не оставляя выбора.

Пальцы на её плече слегка сжались. Мягко, но решительно. Даже если бы она попыталась вырваться — вряд ли бы смогла. Да и зачем? Кто-то всё же вспомнил, что она — не просто фигура в чьей-то игре.

Дейлирис всё ещё дрожала, наблюдая, как её мать срывает с себя цепи принцессиного терпения и врезается словами в Алисенту с такой яростью, какой та, казалось, не ожидала. Королева металась в словах, крича что-то о благородстве, о долге, о приличиях — кричала так, что её голос раскатывался по залу, отскакивал от каменных стен, давя тишину, в которую застыло всё присутствующее собрание. А Рейнира — нет, не закричала. Она склонилась вперёд, что-то прошипела резко, как удар клыка, и Дейлирис даже не разобрала слов.

Рядом с ухом Дейлирис услышала короткий, едва слышный вдох. Криган. Его рука, что и без того лежала на её плече, сжалась крепче. Он услышал. Как и, кажется, все остальные. И, в отличие от них, не отпрянул — не отшатнулся, не отвернулся. Просто остался.

Глаза Алисенты расширились от услышанного, и в следующую же секунду её рука взметнулась, как змея. И хоть клинка в ней не было, её слова и действия были не менее остры.

Раздался женский вскрик — то ли испуг, то ли боль.

Кровь.

— Мама! — голос Дейлирис сорвался с горла раньше, чем она успела осознать.

Она рванулась вперёд — и даже не заметила, как плечо отозвалось болью: Криган удержал. Всего на миг.

— Стойте, принцесса, — сказал он спокойно, но голос у него был как сталь. Не холодный — твёрдый. Он не повысил тон, не рыкнул, но и не позволил ни шагу дальше.

— Моя мать… — выдохнула Дейлирис, но Криган уже смотрел не на неё. Его внимание было приковано к середине зала — к двум женщинам. К двум львицам, сцепившимся без когтей, но с не меньшей жестокостью.

Почти в ту же секунду, когда королева наконец отшатнулась, Криган убрал руку. Без лишних слов. Просто убрал — мол, теперь можно. Он не приказал. Не остановил. Он ждал, что она — пусть и ребёнок — примет решение. И Дейлирис рванула с места.

Словно бы даже тень сдерживающего её тяжёлого взгляда Старка подталкивала её вперёд. Люцерис побежал следом — спотыкаясь, испуганный, стиснув губы. Джейс же всё это время порывался вырваться — только крепкая рука лорда Корлиса, державшая его за ворот, удерживала парня от опрометчивого рывка к матери. Но даже Корлис уже смотрел на Алисенту как на дикое животное, потерявшее рассудок.

— Мама! — выкрикнули Дейлирис и Люк в один голос, вцепившись в Рейниру. Джейс не сказал ни слова — просто беззвучно прижался к матери, словно боялся, что если заговорит, всё исчезнет, как сон.

В зале повисла гробовая тишина, как будто время застыло. Все присутствующие смотрели на них, будто стали из дерева — недвижимые, ошеломлённые.

Из руки Рейниры струилась кровь, капая на пол, но она не обращала на это ни малейшего внимания. Её взгляд был прикован к одной-единственной женщине. Бывшая подруга. Бывшая сестра. Алисента встретилась с ней глазами — и в её собственном взгляде мелькнул ужас. Она уже поняла, что натворила.

Рядом с Дейлирис вдруг возник кто-то — тепло, уверенность, запах железа и кожи. Дядя Эдмунд. Он быстро оказался рядом, обняв племянницу за плечи, другой рукой подхватив Рейниру под локоть. Его волосы были растрёпаны, на лбу выступил пот — по всему было видно: он не без борьбы пробился к ней сквозь ряды стражи.

Алисента заметила, чью сторону он выбрал. Её губа дрогнула. И в этот миг она поняла: он больше не смотрит на неё как прежде.

Лира Арен с хитрым прищуром, словно кошка, сделала шаг вперёд. Её губы изогнулись в улыбке — она наслаждалась моментом. Наслаждалась тем, как Эдмунд отрекается от королевы.

По залу, медленно, почти беззвучно, словно волны, расходящиеся по воде, люди начали занимать стороны. Одни — у Рейниры. Другие — у Алисенты. Выбор делался без слов, но он был безвозвратен.

Деймон подошёл к Рейнире без слов. Его шаги были уверенными — как у человека, который больше не собирался сдерживаться. Лёгкий плащ задел пол, тишина в зале будто расступилась перед ним. Его взгляд метнулся к Люку — испуганному, сбитому с толку мальчику, который прятался за матерью, будто за щитом.

Он почти не знал Люка — видел его всего один раз, мельком, как часть той чужой, беспокойной жизни, что шла рядом с его собственной. Этот ребёнок не был ему родным. Не носил его крови. Не знал его. И всё же…

Что-то болезненно сжалось у него внутри, когда он увидел, как тот дрожит, цепляясь за Рейниру. Слишком маленький. Слишком испуганный. Глаза — полные слёз и страха. Деймон не собирался прикасаться. Он не знал, зачем делает это. Просто опустил ладонь — осторожно, почти неуверенно — на растрёпанную голову мальчика.

Люк вздрогнул, но не отпрянул. Он почувствовал, как большая, тёплая рука накрывает его макушку — и внутри него что-то затрепетало. Не как отца — нет. У отца был другой запах. Но в этой руке была сила, защита и… неожиданное тепло.

Деймон опустил взгляд. Люк поднял глаза — испуганные, недоверчивые, но в них вспыхнул крошечный огонёк. Как будто мальчик спрашивал: можно я?

И прежде чем он сам успел осознать, Деймон чуть сильнее прижал его к себе, позволив ему прижаться щекой к своей груди. Сердце мальчика колотилось, как птенец в клетке.

А сердце самого Деймона... кольнуло. Сильно. Неожиданно. Он сжал челюсть, борясь с глупой, совершенно ненужной волной чувства.

Дейлирис позволила себе украдкой взглянуть на тех, кто встал на их сторону. Аррены. Веларионы. Старки… и —

Резкое, но мягкое движение: мать обняла её крепче, прервала счёт, не дав дочери продолжить.

Рейнира не сказала ни слова, но взгляд говорил за неё: она и сама не знала, что их ждёт. Только одно было ясно — всё изменилось. Пути назад не будет. Мир, каким он был, рушился прямо у них на глазах.

На другой стороне зала, напротив, стояли зелёные.

Дейрон держался уверенно, будто не мальчик ещё, а взрослый мужчина. Он стоял рядом с Эймондом, положив руку тому на плечо. Поддержка? Или демонстрация единства?

Хелейна застыла у трона; её лицо оставалось безмятежным, как поверхность воды в штиль. Рядом с ней стоял Эйгон — и если в нём и бушевали эмоции, он умело их прятал. Лишь губы едва заметно подрагивали, словно он сдерживал усмешку или злость.

Тишину нарушил голос Эймонда:

— Не сердись, матушка. — Его слова прозвучали почти спокойно, но сдержанно. — Я потерял глаз… но приобрёл дракона. Это честный обмен.

Он шагнул ближе к Алисенте и легко, почти нежно, коснулся её плеча, прижавшись к ней. Его жест был одновременно вызовом и прощением — окончательная точка в их внутреннем споре. Но для Дейлирис это прозвучало иначе. Внутри кольнуло тревогой. Сердце девушки сжалось, будто предчувствуя: это ещё не конец.

Это только начало.