Я тебе не верю.
Ему снилось лето — то самое, когда воздух пах смолой и ржавым гвоздём. Домик на дереве скрипел, как старый корабль; внутри — коробки, комиксы, фонарик, его старая рация. Томми собирал вещи неторопливо, чуть злой на себя за беспорядок: сворачивал верёвку, перекладывал ножик, щёлкал крышкой коробка со спичками — всё это было до смешного реальным.
И тут по лестнице наверх — быстрые, неровные шаги. Ты влетела в проём, дыхание рвалось, глаза огромные. Слова посыпались без знаков препинания:
— Томми, мне страшно, я снова видела кого-то, прямо за домом, он стоял, он смотрел, это не тень, это не шутка, я знаю это чувство, оно возвращается, мне плохо, мне—
— Всё, всё, спокойно, — он поднял ладонь. В голосе — ровная холодная нота, почти чужая. Он сам удивился, насколько легко она прозвучала. — Я не верю твоим видениям.
Ты будто не сразу поняла:
— Что…?
— Я не верю тебе. В то, что ты говоришь, — повторил он, опуская в рюкзак рацию. — Всё. Мне пора, меня ждёт Вудди.
И просто пошёл к люку. Без оглядки. Лестница под ним жалобно скрипнула, а ты осталась наверху — с остановившимся дыханием, с руками, которые не знали, за что ухватиться, чтобы не исчезнуть.
Сон дёрнулся — и перескочил к вечеру. Дворы подсели в темноту, фонари зажглись тусклыми блюдцами. Томми шёл вдоль заборов, слышал смех из-под навесов, и кто-то из знакомых бросил мимоходом:
— Слышал? Там у… ну… у неё… — шёпот, глаза в сторону, — полиция.
Он не уловил слова целиком. Уловил смысл. И побежал.
Твой дом стоял в вспышках мигалок. На подъездной дорожке — люди в форме, ленточка. Из дверей, глухо стукнув, выехали носилки. Чёрный мешок. Санитары, короткие команды. Томми застыл, как будто его прибили к земле. Он пытался не верить, как пять минут назад не верил твоим словам. Но «не верю» не сработало. Совсем.
— Нет, — сказал он вслух, и голос сорвался на шёпот. — Нет-нет-нет…
Он сделал шаг, второй — его удержали. В горле поднялась ржавая горечь. В голове — один-единственный кадр: ты в домике, с разорванной фразой на губах, и он — как камень, отвернувшийся. «Меня ждёт Вудди».
Он не успел найти воздух, чтобы закричать, — сон разломился.
Томми рывком сел в своей постели. Потолок — знакомый, белый. Окно — тёмный квадрат. Сердце колотилось так, будто его тянут краном. Ладони были мокрые, дыхание — рваное. Он оглянулся — комната живая, настоящая. Тишина ночи, не больницы. В горле всё ещё стояло «не верю», и от этого слова тошнило.
Он поднялся, накинул на плечи толстовку и выглянул в окно. Всё так же тихо: двор, фонарь, чёрная трава. Но ему было мало — сон слишком липкий, слишком реальный.
И он знал, что не уснёт, пока не убедится.
Босиком, с кроссовками в руках, Томми тихо вышел из комнаты, пробрался мимо спящей матери и вышел на улицу. Ночь встретила его холодом, но он даже не заметил. Шёл быстро, почти бегом, пока не оказался у твоего дома.
Там было темно. Никаких мигалок, никаких криков. Окно твоей комнаты светилось мягким оранжевым, как будто горела лампа. Силуэт — твой силуэт — мелькнул у штор. Живой. Настоящий.
Томми выдохнул, чувствуя, как колени подламываются. Он присел прямо на бордюр напротив, уставился на твои окна и сидел, пока сердце не перестало колотиться, а руки не перестали дрожать.
— Верю, — тихо сказал он в темноту, будто тебе, хотя ты не могла слышать. — Всегда буду верить.
И только после этого смог вернуться домой.