Та самая кассета
Утро было серое и мягкое, как ватный плед — свет просачивался через занавески второго этажа и тихо растекался по дому. Томми проснулся от привычного — скрипа пола, шагов где-то внизу, и лёгкой пустоты оттого, что я рядом не было. Он потянулся, пододвинул ноги к краю кровати и, не думая, спустился вниз. Наш дом был двухэтажным: мои вещи ещё разбросаны по его комнате, но привычная картина — чашки на тумбочке, постер на стене — осталась прежней.
На первом этаже, в зале, он застыл на пороге. Я сидела на старом диване, прямо перед выключенным телевизором, и в руках держала кассету. Не смотрела на него — глаз не поднимала — но показала ей, словно это был знак, печать из прошлого.
Томми сразу узнал её. Лента была помятая, на обложке — следы клея и старые каракули: “VHS — ?” — и та же липкая этикетка, что мы видели пять лет назад у Вудди, когда ещё были детьми, о которых теперь говорили как о прошлой жизни.
— Это она? — спросил он, и в голосе слышалось и удивление, и то, что в нём уже поселилась ноша тех ночей.
Я засунула лицо в ладони на мгновение, затем ответила шёпотом:
— Да.
Томми подошёл, взял кассету аккуратно, так будто в ладонях держал живую птичку, и присел напротив меня на низкий пуфик. Он перевёл взгляд с моих рук на моё лицо — и увидел глаза, которые были отрешённые и пустые одновременно.
— Смотрела? — спросил он прямо.
Я надула щеки и честно выдохнула:
— Хотела. Потом вспомнила, что обещала не смотреть. А потом уже ты вышел. — Я подняла глаза и, как будто перескакивая через что-то тяжёлое, добавила: — Кстати, доброе утро.
Томми улыбнулся криво, но в его улыбке не было шутки — скорее признание: «я понимаю». Он полюбопытствовал дальше, потому что всегда был тем, кто пытался понять последовательность событий:
— Откуда она тут взялась? Ты не подсовывала?
Я покрутила кассету в руках, уголок ленты шуршал тихо:
— Как обычно — хрен-знает откуда. Какой-то парень кинул её вместе с газетой, когда проезжал. Я сначала не заметила, но потом она выпала из стопки и осталась лежать у порога.
Томми ставил кассету на колени и посмотрел на неё иначе — не восприятие чужой странности, а палец на кнопке воспроизведения, который хочется нажать и который одновременно боишься нажать. Он вспомнил ту ночь, когда мы с Вудди и остальными нашли её в заброшенном доме — или, точнее, когда взяли её у кого-то, кто носил с собой старые плёнки и звал это «сокровищем». В ту ночь в комнате было темно, мы собрались смеяться и подраться словами, но когда начали смотреть, на экране всплывало нечто. Люди кричали, звуки были искажённые, кто-то плакал — ребёнок, пронзительный и беспомощный. Я тогда уснула от страха, или, может, от того, что не могла вынести увиденного. Томми не дал мне досмотреть — он выключил и положил кассету подальше, и мы договорились: больше не смотреть. Потом она исчезала, появлялась, и мы пытались прятать её: у Вудди в гараже, в его старом сундуке, под стопкой плакатов. И каждый раз, когда кто-то предлагал посмотреть, все хором говорили «нет» и прятали ленту снова.
Теперь она снова здесь — в моих руках, в утреннем свете, и на её поверхности будто отпечаталась та ночь: не только изображения, но и ощущение, что кто-то сунул в нашу жизнь щепотку чего-то, что лучше не трогать. Я почувствовала, как по горлу подступает комок — от воспоминания и оттого, что кто-то снова протянул руку к старому шву.
Томми, как всегда, не стал делать громких заявлений. Его лицо стало серьёзным — обычно он либо шутил, либо делал вид, что всё просто, но сейчас в нём была решимость, и она была тихая. Он положил кассету обратно в мои ладони, но аккуратно, чтобы она не упала, и сказал:
— Ты думала её посмотреть?
Я тихо покачала головой:
— Нет. Я просто… хотела понять, как она тут оказалась. И почему мне снова её принесли.
Он кивнул, понял: не игра, не шалость, а чей-то умысел или случай, который снова цепляет нас за старые шоры. Томми встал, подошёл к окну, заглянул туда, на улицу — пустая дорога, лежали ещё крошки листвы, чей-то рюкзак у фонаря. Ничего явного. Он вернулся ко мне, сел рядом и сказал строго, но мягко:
— Хорошо, что не смотрела. Если захочешь — мы вместе пройдём это. Но лучше сейчас просто её отдать куда-то — спрятать так, чтобы никто не нашёл. И, может, спросить у Вудди: не он ли таскал кого-то с этим барахлом рядом с домом, когда мы в пятнадцать были там.
Я ощутила, как его спокойствие немного меняет внутреннюю температуру. Я подала ему кассету, он её взял, проверил этикетку со свёрнутыми буквами и аккуратно положил в карман своей майки, будто прятал это не от меня, а от мира.
— Давай сначала позвоню Вудди, — предложил он. — Если это чей-то прикол, пусть ответит он. Если нет — отнесём к Владиславу в магазин — пусть он её перевяжет к черту или куда угодно. Главное — не давать ей попасть в проигрыватель.
Я кивнула, и впервые за утро услышалась надежда — не оттого, что кассета исчезнет, а оттого, что он рядом и знает, как действовать. Мы вышли из зала, и хотя дом вокруг был таким же привычным, казалось, будто что-то внешнее пытается снова войти в нашу жизнь. Томми постучал в номер Вудди, и на другом конце провода затеплился тихий смех, потом кусочек молчания, потом — обещание подойти. Мы договорились: сначала выяснить, кто оставил кассету, потом решить, что с ней делать. Но я понимала главное: сегодня я не одна с этим странным прошлым — и это делало его не таким пугающим.