Глава 2
Крушение юношеских идеалов; честолюбие и эгоизм Наполеона. –
Конец корсиканского патриотизма. – Политический памфлет. – Первый
шаг к славе. – 13 вандемьера.
Наполеону жилось в это время нелегко – на то скудное жалованье, которое он получал
в Валансе. Он продолжал, однако, свои литературные опыты и принимал деятельное участие
в политических клубах, находившихся в сношениях с парижскими якобинцами. И в Аяччо,
и в Валансе он примыкал к радикальной партии. Между прочим, в 1790 году он написал
брошюру – вместе со своим дядей, аббатом Феш, – «О конституционной присяге священни-
ков». Эта брошюра очень возмутила благочестивых корсиканцев, и даже один раз, во время
крестного хода, его чуть было не убили возмутившиеся крестьяне.
Однако дальнейшее течение революции и окончательное крушение монархии вызвали
у него совсем иные чувства, чем можно было бы ожидать, судя по его прежним взглядам.
Мы говорили уже о том замечании, которое вырвалось у него, когда в Тюильрийский дворец
ворвался народ. Десятого августа того же года он присутствовал при крушении монархии и
говорил потом: «Я чувствовал, что если бы меня позвали, то я бы стал защищать короля.
Я был против тех, которые хотели основать республику при помощи народа, и притом я
негодовал, видя, как люди в обыкновенном платье нападали на людей в мундирах…» Напо-
леон был вызван тогда в Париж для объяснения своего поведения на Корсике, но после вос-
стания 10 августа и низложения короля в Париже появилось новое правительство, которое
отнеслось к нему более благосклонно и даже произвело его в капралы.
Около этого времени он писал своему брату Люсьену: «Когда присмотришься ближе,
то видишь, что народы вряд ли заслуживают тех стараний, которые делаются для того, чтобы
снискать их расположение. Ты знаешь историю в Аяччо? История в Париже такая же, только,
пожалуй, люди здесь еще ничтожнее, еще злее, еще более склонны к клевете и брюзжа-
нию. Нужно видеть вещи вблизи, чтобы заметить, что французы – состарившийся народ, без
страстных желаний и мускулов…»
В этих строках уже проглядывает презрительное отношение к людям, которое прежде
скрывалось у него за юношескими идеалами свободы и пылким корсиканским патриотиз-
мом. Он холодно смотрел в глаза действительности, равнодушно взирая на революционную
бурю, бушевавшую во Франции, но зато чем далее отступали его прежние юношеские иде-
алы, тем сильнее выдвигались вперед его честолюбие и эгоизм.
С хладнокровием спокойного наблюдателя он пишет Люсьену, революционный пыл
которого ему хотелось бы охладить: «Каждый преследует только свои интересы и хочет
выдвинуться при помощи всех средств террора и клеветы. Интриги носят еще более низмен-
ный характер, чем прежде. Все это разрушительно действует на честолюбие. Надо сожалеть
о тех, которые имеют несчастие играть какую-нибудь роль, хотя бы не желая этого. Жить в
покое, отдаваться семье и своим наклонностям – это, мой друг, то, к чему надо стремиться,
когда имеешь четыре-пять тысяч ливров ренты и перешел уже за 25-летний возраст, то есть
когда фантазия и мечты уже улеглись и не мучат больше человека».
Его прежние и великие стремления бороться за свое отечество, за свои возвышенные
идеалы все более затушевываются. В то время как вокруг него государства и общества содро-
гаются в ужасной агонии, он спокойно занимается делами и… астрономией! «Я очень много
занимаюсь астрономией, – пишет он брату. – Это прекрасное развлечение и гордая наука. С
моими математическими познаниями я скоро смогу овладеть этой наукой. Одним великим
приобретением у меня будет больше…»
Но энергичная натура Наполеона и его гигантское честолюбие не могли долго бездей-
ствовать. В своих записках, относящихся к лету 1791 года, он цитирует строфу из стихо-
творения английского поэта Попа: «Чем сильнее наш ум, тем нужнее, чтоб он действовал.
Покой – для него смерть, а упражнение – жизнь!»
Мир его прежних идеалов, по-видимому, уже разлетелся тогда вдребезги, но тем силь-
нее росло у него желание проявить себя, завоевать счастье, и, конечно, его воля и гений
должны были развернуться во всю ширь, как только поле очистилось и он освободился от
всяких пут, которые связывали его, под видом долга к государству и его прежней идеологии.
Впрочем, то, что творилось во Франции, могло только служить дальнейшим толчком к
эволюции Наполеона, примкнувшего сначала к революции под влиянием ненависти к при-
вилегиям и той идеологии, от которой он совершенно отрекся впоследствии. Все его даль-
нейшее поведение главным образом уже вращалось в сфере честолюбия и жажды деятель-
ности, власти и славы. Идиллические представления о счастье народов, мире и свободе, с
которыми революционеры начали свое великое дело, при общем восторге своих современ-
ников, быстро уступали натиску взбаламученного моря человеческих страстей.
Новые, неожиданные силы, создающие и разрушающие, поднялись со дна разверз-
нувшейся бездны. И вот, даже верующие и мечтатели, среди новых властителей Франции,
вооружились жестокостью и хитростью и были охвачены такою жаждой власти, которая не
знала ни границ, ни жалости. Страсти разнуздались, и на поверхность выплывали низмен-
ные побуждения и жажда воспользоваться случаем, чтобы из этого всеобщего разгрома и
борьбы страстей, извлечь для себя выгоды, почести и власть. Наполеон, у которого в самом
начале, когда он еще находился под властью своих идеалов, такая картина должна была
вызвать отвращение, смотрел на нее теперь с хладнокровием беспристрастного наблюда-
теля.
Бессилие, в котором находилась тогда Франция, конечно, должно было внушить ему
мысль, что Корсика может достигнуть независимости. Однако то, что прежде составляло
предмет его самых великих надежд и желаний, теперь как будто затушевалось. По крайней
мере мысль об этом, которую он вскользь высказывает в письме к брату, не вызывает у него,
как прежде, бурного стремления поскорее воспользоваться обстоятельствами.
В 1792 году монархическая Европа объявила войну революционной Франции. Сначала
Наполеон мало интересовался войной. Он опять поехал в Аяччо и опять стал во главе тамош-
ней милиции. На Корсике он прожил тогда около десяти месяцев и окончательно разошелся
со своим прежним героем Паоли. Паоли не сочувствовал новой республиканской власти во
Франции и симпатизировал Англии, с которой у Франции началась война.
Наполеон не держал сторону Конвента и даже послал своего брата Люсьена в Париж,
чтобы изложить там обвинения против Паоли. Но громадное большинство корсиканцев
было все же на стороне своего национального героя, и народное собрание в Аяччо объявило
Наполеона изменником отечества. Его мать едва спаслась бегством, а ее дом был разграблен
и сожжен.
Наполеон подозревал Паоли в желании искать поддержку у англичан и поэтому сделал
попытку завладеть Аяччо, рассчитывая на помощь своей национальной милиции и француз-
ских солдат, бывших под его командой. «Без этой гавани остров не будет иметь никакого
значения для враждебной державы», – говорит Наполеон, подразумевая под «враждебной
державой» – Англию.
А про своего прежнего героя и его партию он писал следующее: «Партия независимых,
безусловно подчиняющаяся Паоли, невелика, но сильна благодаря своей связи с аристокра-
тами. Своей тактикой, то угрожающей, то ласковой, разрешающей грабить и поджигать,
генералу удается увлекать за собой корсиканцев. Ведь надо принадлежать к какой-нибудь
партии, и предпочтительно выбирается та, которая торжествует, грабит, разоряет и сжигает!
В сомнительных случаях всегда лучше “самому пожирать, нежели быть сожранным”!»
В таком настроении и с таким суждением о своих соотечественниках Наполеон поки-
нул Корсику. Период его корсиканского патриотизма кончился.
Устроив свою мать и семью вблизи Тулона, Наполеон вернулся в Париж. Там насту-
пило время террора. Старый порядок был уже разрушен, а новый приходилось созидать
среди страшной борьбы. Другого пути не было. Чем сильнее были враги, чем ужаснее внут-
ренняя смута, тем решительнее вынуждена была революция преследовать свои цели и тем
теснее должна была связать их с национальной идеей. Сила и единение, победа и величие
Франции – вот что лежало на пути нации и вот чего она должна была достигнуть, пройдя
чрез весь сумбур и ужас революционного времени.
И для Наполеона не оставалось другого выбора. Он должен был стать на сторону яко-
бинцев, которых еще год тому назад он называл безумцами. Но ведь только они могли помочь
ему отомстить за себя, вернуть свое имущество на Корсике или, по крайней мере, возме-
стить потерянное. Кроме того, Наполеон нуждался теперь в убежище, после того как Кор-
сика отвернулась от него, а Франция могла служить ему не только убежищем, но и открывала
обширное поле для его честолюбия и энергии.
Благодаря всеобщему расстройству и беспорядку, который господствовал везде, Напо-
леон мог рассчитывать на то, что новое французское правительство благосклонно отнесется
к нему, так как помощь каждого лишнего человека в армии могла быть ему полезна. Это
было время восстаний против Конвента в разных местах Франции, и Наполеону тотчас же
пришлось участвовать в подавлении восстания в Провансе.
Гражданская война, происходившая там, послужила для Наполеона поводом написать
политический памфлет, под заглавием «Ужин в Бокере», представляющий защиту политики
Конвента и победившей в нем партии якобинцев. Как и прежние юношеские писания Напо-
леона, этот памфлет написан в форме диалогов. Два купца из Марселя, один из Рима, один
фабрикант из Монпелье и один офицер сошлись за столом в гостинице и беседуют о злобе
дня.
Возможно, конечно, что в основу этого памфлета положен действительный случай. Но
замечательны, главным образом, аргументы, которые выставляет офицер (то есть сам Напо-
леон) в пользу того, чтобы доказать марсельцам, как неправильно они поступают, оказывая
сопротивление Конвенту. Несогласия, неопытность в военном деле, недостаток вооружения,
в особенности артиллерии, и отсутствие энергии – вот причины, которые, по мнению офи-
цера, должны были бы заставить их подчиниться и сложить оружие.
Свои частные интересы они должны принести в жертву общественному благу. Истин-
ный, верховный властитель нации находится там, где лежит ее центр, то есть в недрах Кон-
вента!.. Такому содержанию памфлета соответствует и форма, и он уже носит на себе отпе-
чаток будущего наполеоновского стиля и властного характера цезаря.
Случай помог Наполеону вступить на тот путь, который привел его на высоту. Англи-
чане завладели Тулоном, этой единственной военной гаванью на южном берегу Франции.
Французская армия, под начальством Карто, осадила город, но, не имея в достаточном коли-
честве орудий и снарядов, не смогла довести дело до благополучного окончания. К тому же
начальник артиллерии был тяжело ранен, и некому было заменить его.
Как раз в это время подоспел Наполеон, возвращавшийся из Прованса в лагерь, нахо-
дившийся в Ницце. Он привез с собой все, чего не хватало осаждавшим, – орудия и снаряды
– и тотчас же был назначен заместителем раненого начальника артиллерии. Таким образом
он получил возможность отличиться и сразу обратить на себя взоры Европы.
С первых же дней он обнаружил те выдающиеся качества, которые заставляют видеть
в нем прирожденного вождя на поле брани. Неутомимость, изумительная предусмотритель-
ность, пылкая отвага и ничем не поколебимое хладнокровие Наполеона во время сражения
сразу выдвинули его в первые ряды. Когда, наконец, Тулон был взят, то комиссары конвента
тотчас же произвели 24-летнего Наполеона в бригадные генералы.
Когда впоследствии, на острове Святой Елены, Наполеон описывал свои деяния, то он
начал свое повествование с Тулона. И это вполне понятно, потому что именно в Тулоне взо-
шла его звезда, поднявшаяся так быстро и так изумительно высоко. Все, что было до Тулона,
было уже погребено, а впереди для него открывалось широкое будущее, полное блеска и
надежд, к которому устремлялась его честолюбивая, жаждущая славы душа.
Все отзывы о нем военачальников после Тулона полны восхвалений. В армии все вос-
хищались молодым героем. Дю Телль писал военному министру: «У меня не хватает слов,
чтобы изобразить тебе заслуги Буонапарте!..» А Дюгомье говорил о нем: «Если этому офи-
церу не будет выказана благодарность, то он сам себя выдвинет вперед!..»
Молодой генерал еще более после этого сблизился с якобинцами, в особенности с
Робеспьером-младшим, который был конвентским комиссаром. Тогда уже Наполеон твердо
держался принципа – всегда быть на стороне силы, и, конечно, брат великого трибуна,
достигшего в то время апогея власти, воплощал в себе эту силу. Кроме того, старший Робес-
пьер восхищал Наполеона своей непреклонной энергией, не отступавшей ни перед какими
средствами для достижения и сохранения власти.
Младший Робеспьер, как это видно из его донесений брату, вначале доверял больше
талантам Наполеона, нежели его образу мыслей. Он видел гарантию лишь в том, что Напо-
леон был изгнанником из своей родины и врагом Паоли. Однако Наполеон все же сумел
войти к нему в доверие, за что, однако, он вскоре чуть не поплатился. Наполеон находился
в то время в армии, действовавшей против австро-сардинского войска.
Вместе с Робеспьером-младшим он разработал план итальянской кампании, вторже-
ния в Пьемонт и завоевания Италии. Окрыленный блестящими надеждами на военный успех
и мечтая уже о роли главнокомандующего, Наполеон занялся подготовлением своего гран-
диозного плана, ездил для этого в Геную, и когда, казалось, все уже было готово, вдруг про-
изошло событие, нанесшее удар всем его надеждам и даже подвергшее опасности его самого.
Головы обоих Робеспьеров пали под ножом гильотины!
9 термидора отразилось всего сильнее на юге Франции, где вообще страсти пылали
сильнее. Но друзья казненных не могли помышлять о сопротивлении: они дрожали за соб-
ственную жизнь и спешили спасать ее – кто богатством, кто посредством выражения покор-
ности и отречения от низвергнутого диктатора.
К числу последних принадлежал и Наполеон, на которого пало подозрение в том, что
он поддерживал Робеспьера. В своем письме к французскому поверенному в Генуе Напо-
леон старается оправдаться. Он пишет между прочим: «Я немного огорчен катастрофой с
Робеспьером-младшим, которого я любил и считал невинным. Но будь он даже мой родной
отец, я бы сам пронзил его кинжалом, если бы он стал стремиться к тирании».
Однако это унижение, которому подверг себя Наполеон, не помогло ему. Он был аре-
стован, отставлен от должности и чина и заключен в крепость, откуда он написал письмо
конвентским комиссарам с уверениями в своей преданности революции, республике и оте-
честву. В его бумагах, впрочем, не найдено было ничего предосудительного, и так как среди термидорцев были люди, расположенные к нему, то его выпустили на свободу и даже вскоре
вернули ему чин генерала.
Почти непосредственно после этого Наполеон получил предписание отправиться в
Вандею, в западную армию, где он должен был принять участие в подавлении восстания.
Но он задержался в Париже, выжидая результатов якобинского заговора против Конвента.
Якобинское предприятие кончилось неудачей, и тогда-то Наполеон, убедившись в оконча-
тельном провале якобинцев, отошел от крайних партий и приблизился к умеренным, став-
шим тогда у власти.
В числе их находились Фрерон и Баррас, бывшие конвентскими комиссарами в то
время, когда Наполеон одержал победу в Тулоне. Они были очевидцами его подвигов, и
поэтому Наполеон рассчитывал на их поддержку. Тем не менее Комитет общественного
спасения, в наказание за ослушание, вычеркнул его из списка артиллерийских генералов и
назначил его в пехоту, опять-таки в Вандею. Наполеон сказался больным.
Тогда он был уволен и в течение нескольких месяцев слонялся в Париже без дела
и опять сильно бедствовал, жил в меблированной комнатке, носил поношенный мундир и
занимал гроши у приятелей. Он даже пробовал открыть книжную торговлю. Но, разумеется,
такие неудачи не могли сломить энергию человека, про которого его приятели говорили, что
он кончит или престолом, или эшафотом.
Он писал о себе так: «Я испытываю такое душевное состояние, как будто я нахожусь
накануне сражения, в глубокой уверенности, что нелепо себя беспокоить мыслями о буду-
щем тогда, когда смерть сторожит нас на каждом шагу и может все сразу прикончить. Все
побуждает меня с презрением относиться к смерти и к судьбе. Если такое душевное состо-
яние продлится, то я могу дойти до того, что даже не сойду с дороги, если навстречу мне
будет мчаться экипаж. Мой рассудок удивляется этому, но зрелище, которое представляет
страна в данную минуту, и привычка к игре случая привели меня в такое состояние…»
В этих словах Наполеона отразилось не только его душевное состояние, но и состояние
большинства людей во Франции, задававших тогда тон и державших власть в своих руках.
Революция еще не кончилась, и то, что принесет «завтра», никому не было известно, и даже
предвидеть было трудно.
Но ужасающий гнет террора и отчаянной борьбы все же ослабел. Те, которые удер-
жали в конце концов власть в своих руках, могли теперь надеяться извлечь из нее пользу для
себя и своих друзей, не дрожа ежеминутно за свою жизнь. Но это были, большей частью, те,
которые играли второстепенную роль в битвах революции и либо из благоразумия и осто-
рожности, либо из трусости не принимали в них непосредственного участия.
Старые знакомцы Наполеона, очутившиеся теперь у власти, Фрерон и Баррас, принад-
лежали к числу людей, умевших пользоваться обстоятельствами и извлекать из своего поло-
жения наибольшие выгоды для себя, своих друзей и своих приятельниц, которые сделались
царицами салонов, куда устремлялась так называемая золотая молодежь – новая буржуазия,
старавшаяся в вихре удовольствий и наслаждений забыть о терроре, как о дурном сне.
Наполеон вначале держался вдали от этого круга, не имея достаточно связей с ним, но
в салон Барраса он все же получил доступ и скоро тесно сблизился с ним. Впоследствии, на
острове Святой Елены, он так объяснял свое сближение с ним: «Робеспьер умер, а Баррас
играл роль. Мне же нужно было примкнуть к кому-нибудь и к какому-нибудь делу».
Наполеон носился тогда со своим планом наступательной войны против Италии, кото-
рый уже давно был у него готов. В Комитете общественного спасения были даже сочувству-
ющие этому, но тем не менее Наполеона снова постигла неудача. Его противники, опасав-
шиеся его честолюбия, очевидно, желали вычеркнуть его из списка генералов действующей
армии, и поэтому на него была возложена военная миссия в Константинополе, и хотя в при-
казе, чтобы позолотить пилюлю, упоминалось о его заслугах в Тулоне и в Италии, тем не
менее это был плохо прикрытый предлог удалить его из Парижа.
Однако Наполеон не унывал и твердо верил в свою звезду. Действительно, прежде
чем он успел уехать из Парижа, произошли события, давшие ему возможность снова выдви-
нуться на первый план. В Париже началось реакционное движение против Конвента, кото-
рый, сознавая свое критическое положение, назначил особый Комитет для поддержания
общественного порядка.
Наполеон замечал брожение умов в столице, но смотрел на это с полным равнодушием.
Он вообще презрительно относился ко всякой народной агитации. Впрочем, и силы реакцио-
неров были невелики, но они рассчитывали на равнодушие народных масс и на непрочность
и раздоры большинства, объединившего остатки революционных партий, когда-то сражав-
шихся между собой на жизнь и на смерть.
К тому же в их руках были 30 000 национальной гвардии, тогда как Конвент имел в
своем распоряжении не более 5000 человек. Вполне естественно, что когда получено было
12 вандемьера (3 октября) известие о готовящемся наступлении, то Конвент всполошился.
Баррас, бывший членом Комитета для поддержания общественного порядка и взявший на
себя военные распоряжения, призвал на помощь Наполеона, который снова, таким образом,
выдвинулся. Исполнительная власть всецело находилась в руках Барраса, но, в сущности,
всем распоряжался Наполеон, а Баррас только все скреплял своей подписью.
Новая битва за власть должна была произойти на том же месте, где она происходила 10
августа 1792 года, то есть в Тюильрийском дворце, где заседал Конвент 13 вандемьера. Но
Наполеон перевез, в ночь на 13 вандемьера, пушки ко дворцу, и когда национальная гвардия
двинулась на Конвент, она встречена была перекрестным артиллерийским огнем.
Бой продолжался часа четыре, причем погибло около двухсот человек, но Конвент был
спасен, а вместе с ним и республика, на которую он опирался. Спасителем же был Наполеон,
корсиканский эмигрант, сначала ненавидевший короля и народ Франции, а затем начавший
презирать их и теперь спасший республику лишь для того, чтобы потом ее повалить и на ее
месте воздвигнуть свой собственный императорский трон!