Абсолютно пьян
Рори
Тишина в пентхаусе кажется слишком громкой, когда я откусываю очередной кусок от сэндвича, который миссис Дженкинс приготовила перед уходом сегодня днем. Каждое тиканье настенных часов действует мне на нервы. Я должна испытывать облегчение от того, что все вернулось в нормальное русло, но вместо этого у меня в животе все скручивается от страха, как будто что-то надвигается... что-то, чему я не могу дать названия.
Входная дверь распахивается, и хриплый смех разносится по мраморным полам, отражаясь от высоких потолков. Знакомый, глубокий тембр пробуждает что-то внизу моего живота.
— Что за черт? — Роняя недоеденный сэндвич, я соскальзываю с барного стула на кухне и устремляюсь к выходу.
Джонни придерживает дверь открытой, пока Маттео тащит спотыкающегося Алессандро через порог. Он хромает, капли пота стекают по его лбу, и меня пронзает острый приступ страха. Это так сильно, что я наклоняюсь вперед, мое сердце катапультируется о грудную клетку.
— Алессандро? — Мой голос мне не принадлежит, в нем слышится паника и что-то еще, чему я отказываюсь давать названия. Просунув свое плечо ему под мышку и обхватив его рукой за талию, я крепко прижимаю его к себе. Сузив глаза на его кузена, я шиплю. — Что, черт возьми, с ним случилось?
Алессандро опускает голову, на его губах появляется дерьмовая ухмылка. — Расслабься, маленький лепрекон, я в полном порядке. — Запах виски обрушивается на меня, заставляя мой нос подергиваться.
— Ты совершенно пьян! — Я визжу.
Эта ухмылка становится еще более коварной, когда он наклоняется ко мне, как будто я единственное, что привязывает его к земле. Он — всего лишь мертвый груз, и если бы не стена с моей стороны, обеспечивающая поддержку, я сомневаюсь, что смогла бы удержать нас обоих в вертикальном положении.
— Еще только начало четвертого, — ворчу я.
Он обхватывает мою щеку, проводя мозолистым большим пальцем по ней. — Расслабься, красотка Рори. Тебе не обязательно все время быть такой напряженной. — Он икает, все его тело вибрирует рядом со мной. — Просто остынь... — Невнятно бормочет он, растягивая "Н" на бесконечную минуту.
Он смешон. Облепленный пластырем, в помятой и старомодной одежде, слишком самодовольный для его же блага. И все же, когда он обнимает меня и на его лице появляется кривая усмешка, что-то нежное поселяется в моей груди. Черт побери.
— Что с тобой не так, Маттео? — Рявкаю я, разворачиваясь к его кузену. — Как ты мог позволить ему так напиться посреди дня? Ты тупой как пробка и вполовину не так ловок.
— Она говорит по-английски? — Маттео переводит взгляд с Алессандро на меня.
— Без понятия, Мэтти. — Он пожимает плечами, перенося вес, и у меня чуть не подгибаются колени. — Но ведь это мило, правда?
Игнорируя его дурацкую улыбку, я поворачиваюсь к другому Росси. — Ну, не стой, как идиот. Помоги мне уложить этого пьяного ублюдка на диван.
— Верно. — Его кузен кивает, подходя к Алессандро с противоположной стороны, и мы затаскиваем его в большую комнату. На заднем плане гудит телевизор, какой-то местный новостной канал, который я включила, пока его не было. В огромном пентхаусе было слишком тихо и пусто без него.
Когда мы наконец добираемся до дивана, я пытаюсь убрать руку с его талии, но он падает на диван, как якорь, увлекая меня за собой в клубок конечностей. Его рука, перекинутая через мой живот, пригвождает меня к плюшевой коже, его нога приковывает меня к месту.
Смешок Маттео только еще больше раздражает мои нервы.
— Убирайся, — Я шиплю из-под большого зверя, пытаясь поднять голову, но безуспешно. — И Алессандро больше никогда не разрешается встречаться с тобой.
— Ладно, мам. — Теперь смех вибрирует прямо надо мной. — Ты мне не начальник, Рыжая.
— Это ты так думаешь. — Я обжигаю его взглядом, пытаясь высвободиться из его хватки. Он свернулся калачиком рядом со мной, подперев голову рукой и опираясь на локоть. Он переносит свой вес так, что теперь половина его туловища накрывает меня, а массивная нога накрывает мою нижнюю половину.
— И я думаю, что это намек на то, что мне пора уходить. — Маттео отвешивает драматический поклон, прощаясь со своим кузеном. — Не то чтобы мне не нравилось, когда меня ругает твоя вспыльчивая медсестра...
— Рори права. Убирайся. — Он говорит эти слова своему кузену, но продолжает смотреть на меня. Ухмылка озаряет его глаза, противоположные светлые и темные оттенки излучают веселье, когда он накручивает прядь моих волос на палец. — Ты сделал достаточно для одного дня.
— Ну все, Але. Это последний раз, когда я пытаюсь сделать для тебя что-то приятное. — Маттео одаривает его ответной улыбкой. — Увидимся позже, кузен. — Затем этот дразнящий взгляд поворачивается, чтобы встретиться с моим свирепым взглядом. — Позаботьтесь о нем хорошенько, сестра Рори.
— О, просто иди уже домой, ты, бесполезный болван.
Его мрачный смешок эхом разносится по коридору, когда он неторопливо выходит. На данный момент я не уверена, кто из двух Росси приводит меня в большее бешенство.
Алессандро смотрит на меня сверху вниз, его рука едва поддерживает тяжелую голову. Его глаза прикрыты, на губах играет озорная усмешка.
— Чему ты ухмыляешься, МакФекер?
— Ничего...
Он снова ерзает рядом со мной, и на этот раз я это чувствую. Причина, по которой он улыбается, как кот, съевший канарейку. Член этого придурка твёрд, как виски из старого паба О'Коннелла.
— Алессандро... — Я рычу.
— Что? — Он воплощение невинности, его губы украшает улыбка, от которой сестра Агнес упала бы на колени. Он наклоняется ближе, мускусно-янтарный аромат смешивается с теплым виски в его дыхании. Неожиданный прилив тепла поднимается от кончиков пальцев ног и оседает внутри. Я сжимаю бедра вместе, чтобы прогнать нарастающую боль.
Возьми себя в руки, Рори.
Его пальцы все еще крутят мои волосы, его взгляд прикован к рубиновым прядям. Затем он убирает выбившуюся прядь волос мне за ухо, и его рука задерживается на моей щеке на невероятно долгое мгновение.
Его глаза встречаются с моими, буря эмоций отражается в ледяной синеве и неспокойной полночи его радужек.
Воздух застревает у меня в горле, когда его рука, перекинутая через мой торс, начинает лениво рисовать круги на полоске обнаженной плоти между халатами. Боль между моих ног усиливается, и мой взгляд устремляется к его губам. Они представляют собой идеальный бантик, не тронутый огнем с правой стороны. Горячие воспоминания о поцелуе всплывают на первый план в моем сознании.
Отчаяние.
Столкновение языков и зубов.
Сила всего, что осталось недосказанным.
— Прости, — шепчет он, возвращая мой взгляд к своим глазам.
— За что? — Мои слова — не что иное, как зазубренный шепот.
— За то, что хочу того, чего не заслуживаю.
— Не говори так...
— Это правда, не так ли?
— Это не причина, по которой этого не может случиться. — Я едва дышу, выдавливая слова, и моя рука поднимается к правой стороне его лица. Он напрягается, все его тело натянуто, как тетива лука. Я нежно поглаживаю нежную, розовую кожу легчайшим касанием большого пальца. — Шрамы или нет, Алессандро Росси, ты, без сомнения, один из самых захватывающих дух мужчин, которых я когда-либо видела, может быть, даже больше из-за них.
Его дыхание прерывается, глаза вспыхивают, как будто мои слова задели какой-то незащищенный нерв глубоко под поверхностью. На мгновение ни один из нас не двигается. Единственный звук между нами — это тихий ритм нашего дыхания, синхронизирующийся, как какой-то первобытный ритм, который ни один из нас не осмеливается признать.
— Тогда почему?
Я не отвечаю, все слова застряли у меня в горле. Как я могу объяснить все причины, по которым я боюсь влюбиться в него, не раскрывая темного, запутанного прошлого, за которое я так упорно боролась, чтобы сохранить его в тайне?
Затем его лоб прижимается к моему.
— Я хочу тебя, Рори, — бормочет он так тихо, что это едва слышно. Больше похоже на признание. — Не просто так. Не только на одну ночь. Я хочу всего. Но я не знаю как... не разрушив это.
Я судорожно сглатываю, жар между нами нарастает. Он ведёт себя как придурок, напоминаю я себе. Он не понимает, что говорит. Тем не менее, тысячи ответов вертятся у меня на кончике языка, но я не осмеливаюсь произнести ни одного предательского.
Его губы — шепот моих. Одно движение. Одно скольжение. Это все, что потребуется.
Но вместо того, чтобы податься вперед, он отступает всего на дюйм, пристально глядя мне в глаза, как будто спрашивает разрешения. Моя рука все еще лежит на его щеке, мое тело напряжено, и каждый нерв в огне.
Я не должна. Помоги мне Бог, я не должна. Но его глаза прожигают мои, и все, о чем я могу думать, это о том, что если я не поцелую его прямо сейчас, то буду сожалеть об этом всю оставшуюся жизнь.
Поэтому я делаю единственный безрассудно и правильный поступок, на который я способна.
Я сокращаю расстояние между нами.
Мои губы касаются его губ, и на этот раз поцелуй медленный. Глубокий. Томительный. Менее безумное столкновение и более серьезное исследование. Мягкое движение губ, совместное дыхание, дрожащий вопрос без ответа. Его рука обвивается вокруг моей шеи, притягивая меня ближе, пока я не прижимаюсь к мышцам его груди, сердце к сердцу, дыхание к дыханию.
Это все. Слишком много. Недостаточно.
Мое тело тает рядом с ним, все напряжение забыто, когда его рот уговаривающе приоткрывает мой, его язык касается моего языка в ритме, от которого у меня поджимаются пальцы на ногах, а мысли развеиваются, как пепел на ветру.
Но слишком скоро мои мысли начинают вращаться по спирали, и реальность возвращается. Мое прошлое. Мой долг. Тонкая грань, которую я уже стерла.
Я отстраняюсь, грудь вздымается, лоб все еще прижат к его лбу. — Мы не должны, — снова шепчу я, на этот раз больше для себя, чем для него.
Его глаза отяжелели от потребности, замешательства и, больше всего, тоски. Но он не спорит. Не тянет меня назад. Он просто кивает один раз. И отсутствие протеста говорит само за себя.
Мы не можем этого сделать.
Несмотря на то, как сильно я этого хочу.
—... тело Чипа Армстронга... — Голос репортера прорывается сквозь эмоциональный туман, и я толкаю Алессандро в сторону, резко выпрямляясь. Я тянусь к пульту дистанционного управления и увеличиваю громкость, лед пробегает по моим венам, когда знакомое лицо монстра заполняет экран.
Жестокое убийство.
Изрубленный на куски.
Останки найдены в реке Гудзон.
Я не осознаю, что перестала дышать, пока комната не наклоняется вбок.
— Святое дерьмо, — Шиплюя.