Lady Misfortune

Последний глоток джина, и бокал с легким звоном ударился о мраморную стойку. Хаск не мог оторвать глаз от сцены: в нем играло странное, почти религиозное оцепенение.

Энджел.

Энджел и есть поющая красавица.

Все его бренное естество требовало уйти. Щеки горели жаром опьянения и, о господи, румянцем — ядовитым смущением, которое не посещало его чуть ли не с момента смерти и первого дня пребывания в Аду. Он чувствовал себя вырванным из панциря, мучительно уязвимым перед этой откровенностью. Внезапно ему показалось, что это казино пропиталось невыносимым грехом — не Энджела, а его собственным, запечатанным глубоко в душе, тяжелее чревоугодия, жадности и алкоголизма. Оказаться вдали от этого места — все, чего он хотел.

Энджел уже скользнул за завесу кулис, элегантно отдернув полы своего платья.

Хаск оставил на стойке смятые купюры и встал. Его тело предательски шатнулось от натиска алкоголя. Внутри разливалось тягучее, теплое ощущение, ничуть не схожее с действием спирта. Это было нечто более сокровенное и первобытное, мощное, как припадок, и мягкое, как шелк, словно некто продолжал играть призрачные джазовые мелодии, которые эхом отражались в его разуме.

Впрочем, пианист и вправду снова прикоснулся к клавишам. Хаск не сразу понял, что этот музыкальный мираж — не плоды его похмельной лихорадки. Помещение провалилось в бархатный мрак, и вдруг силуэты других посетителей, словно тени, размылись в его периферийном зрении.  

Сцена вспыхнула амбровым, мягким розовым свечением, словно просочившееся из другого, запретного измерения. Измерение это, несомненно, было принадлежностью Энджела Даста, и потаённая атмосфера, питающая малиновый дым, несомненно подтверждала это. С потолка безмолвно спустился серебристый шест, хищно поблескивающий, предвещающий нечто до безумия завораживающее. Острая, как клинок, мысль тут же пронзила разум Хаска: шоу, черт возьми, ещё не окончено, Энджел продолжит, он вот-вот вернется на сцену, чтобы окончательно и бесповоротно свести его с ума. А Хаск итак уже скользил по краю. Он ощущал себя загипнотизированным черной ползучей коброй, чья магия пригвоздила его взгляд к каждому движению Энджела и заставила откликаться на каждый такт его песни.

Ему следовало разорвать цепи и бежать, бежать со всех ног, чтобы не видеть того, что навсегда изменило бы его отношение к одному длинноногому юноше в блестящем корсете, так идеально подчеркивающем воздушный, манящих пушок на груди.

Посетители неспешно прогуливались по помещению, бармен глухо шумел шейкером и льдом, а Хаск все не уходил. Ждал, кто будет дальше, и интерес этот был выше его самоконтроля. Позвоночник вытянулся, как струна скрипки, и застыл, как стальной стержень. Песня изменилась: медленное кабаре уступило пульсирующему, синтетическому ритму, продолжающему песню Losin' streak, но прибавляющему ей мрака и гибельной наполненности.

Энджел вышел. Его наряд перетерпел лишь одно коварное изменение: юбка в пол растаяла и обернулась короткими латексными шортиками, чересчур явно демонстрирующими хрупкую, но отточенную фигуру Даста. Его длинные локоны были собраны в небрежный пышный хвост. Кожа казалась ещё более сверкающей и румяной в свете розовых прожекторов.

И Хаск рухнул на стул. Как послушный пес, услышавший команду хозяина. На этот раз лицом к сцене, чтобы ни одна малейшая деталь танца не ускользнула от его взора. Больше не требовался ни стакан горького нектара, ни разговоры, ни обманчивый азарт покерных фишек. Истинного азарта хватало: наблюдая за Энджелом, он испытывал и жгучую интригу, и холодный приток адреналина.

Даст встал сбоку от шеста, прикоснувшись к нему ладонью, словно поприветствовал коллегу. Он мягкой поступью прошелся вокруг, шагая, словно под ногами были не плитки мрамора, а облака воздушной ваты. Скорость увеличилась, и он, взявшись за шест второй рукой, и на очередном обороте оттолкнулся от пола, поджимая колени к груди. Его тонкое тело сгруппировалось, настолько легкое с виду, что Хаску казалось, будто Энджел бросает вызов всем силам гравитации и бесспорно выигрывает в этой борьбе. Появилась ещё одна пара рук, и он окольцевал холодный шест, словно обнимал давно желанного, но запретного человека. Нежно, осторожно, чертовски профессионально.

Зрительские взгляды — и восхищенные, и равнодушные, и полные похоти — все сосредоточились на нем.

Но сам танцор смотрел лишь прямо. Смотрел лишь на Хаска, и наблюдение за его реакцией чуть ли не отвлекало его от работы. Золотой клык завораживающе блеснул, отразив лучи прожекторов: Энтони усмехнулся. И пусть этот жест выглядел как парадная улыбка, он был искренним. «Интерсно... А он сам вообще понимает, насколько глупо выглядит?» — думал Даст, машинально выполняя нужные элементы. Хаск смотрел на него так, будто зрительный нерв пережил короткое замыкание. Щеки опалились розовато-коралловым румянцем в цвет высоко поднятых бровей, и Энджел видел это даже в полумраке. Тот будто уже бросил попытки скрывать свои эмоции. Алкоголь, думал парень, наверняка принял своё участие в этом выражении лица, но кому, как не Хаску, не уметь контролировать охмеление? Пьяница-бармен, просравший все имущество вплоть до собственной души, не может справиться с пойлом в организме? Или дело было в чем-то ещё? Вопрос этот приятно щекотал Энджелу нервы, заставляя кожу покрыться мурашками в зоне шеи и плеч.

Энджел обвил шест руками и ногами, все ещё пребывая в вращающемся состоянии, и начал неспешно подниматься ввысь. При каждом подъеме его ноги красиво вытягивались вдоль по пилону, а грудная клетка вздымалась от дыхательной работы, что требовала физическая нагрузка. Хаск еле следил взглядом за фигурой танцора, быстро прокручивающееся, и ему оставалось удивляться, как у Энджела все ещё не закружилась голова. 

Но Энджел не просто оставался в профессиональной ясности, но и наслаждался выступлением. Это было видно по тому, как он подпевал одними губами в унисон с песней, по тому, как взмахивал густыми ресницами-перышками. Его тело будто ежесекундно впитывало каждую ноту и шло песне на встречу, вещая таким простым, как Хаск, людям, как выглядит музыка в обличии движений.

Хвост его сверкающих волос соблазнительно танцевал, повторяя траекторию каждого движения парня, подчеркивая томную сексуальность, что он излучал.

Хаску виделось, как сексуальность эта была настолько осязаемой, что расходилась по казино радиационными волнами. И пик этих волн был в самом центре Энджела, глубоко в его груди — бесконечный источник чистой сексуальности. Это не было похоже ни на порнографические фильмы, ни на послевкусие одноразового секса с первой встречной, даже если первая встречная — без преувеличения богиня.

Это было что-то другое.  

Что-то далекое, недостижимое, желаемое, как детская мечта. Сцена была на ничтожной дистанции от барной стойки, и все же Хаск чувствовал такой трепет, будто глядел на сверкающую звезду далеко в космосе со дна самого вязкого болота.

С лица Энджела не сходила пронзительно красочная, совсем немного заигрывающая улыбка. Хаск знал, точно знал, что та была частью сценографии, просто деталью выступления, но улыбка пленяла его, словно Энджел намеренно пускал в него невидимую паутину, медленно обматывал все его естество, чтобы затем сделать своей мошкой.

Вращение ослабло в темпе, Энджел оказался спиной к зрителям на самом верху шеста, и Хаск с напряженным ожиданием глядел, что будет дальше. Если бы музыка была тише, в зале прозвучал бы хор удивленных вздохов: Энджел совершил на первый взгляд непредвиденное падение, резкий каскадный срыв. Падение ангела, жестокое, но и по своему прекрасное, перехватывающее дыхание. Даст оказался вниз головой: секунду назад он резко откинулся назад, опуская все четыре руки к полу, описывая вокруг себя широкие полуокружности. Сверху зацепился сверху лишь одной ногой, обвив пилон сгибом колена, а вторую изящно вытянул. Его волосы копной опустились вниз, кончик локонов мягко коснулся пола. Лицо оставалось бесстрастным, будто страх перед акробатическим риском был создан для кого-угодно, кроме него. Спина выгнулась, как лук на тетиве, грудь выдвинулась вперед, а бедра полно прилегли к шесту позади. Латекс на них переливался, смешиваясь в розовыми отсветами, завораживая.

Это был гимн сладострастного разврата, преподнесенного так деликатно — не словами, а языком тела. 

Хаск был поражен его возможностью вызвать столько ощущений за одно мгновение. Волнение за здоровье Даста и предугадывание его возможной травмы быстро сменились искренним восторгом. Хаск вжимал пальцы в колени, ненасытно поедая взглядом зрелище. Горло пересохло, словно слизистая глотки покрылась тонким слоем песка.

Словно перо, опустившееся в воду и не поколебавшее ни одну каплю, Энджел аккуратно спрыгнул на пол, одним движением поправив пышную челку. Нижняя пара его рук незаметно пропала в складках одежды, и никто не понял, в какой момент Даст так ловко воспользовался особенностью своего тела. Он медленно повернулся к зрителям спиной, кокетливо оглядываясь через плечо. Его взгляд задержался на Хаске, и на лице снова показалась колкая, блестящая позолоченным зубом ухмылка. Он словно говорил ему: «Вот и всё, Хаск. Теперь пути назад нет - ты здесь, и ты увидишь». И тогда случилось неизбежное — то, что заставило Хаска откинуться спиной назад и упереться поясницей в барную стойку, чтобы не потерять равновесие. Рука Энджела, обернутая в черную перчатку, как в дорогую шоколадную глазурь, сперва оттянула тонкую резинку с волос, распуская локоны, что воздушно легли на его плечи. Затем кисть как бы не нарочно метнулась к завязкам сзади блестящего корсета. Музыка достигла пульсирующего, ритмичного пика, словно музыканты превозносили этот болезненно сладкий момент до небес. Тонким юношеским пальцам было достаточно лишь слегка подцепить атласный бантик, чтобы лента распустилась по всему периметру крестообразного рисунка завязок. Корсет ослабил свои объятия до минимума.

Энджел повернулся лицом к залу. Ладони поплыли от ключиц вверх по шее, собирая волосы в воображаемый хвост. Корсет с театральной паузой соскользнул по торсу вниз, к линии бедер, оголяя пышную грудную клетку, пока лента не сдалась окончательно и не сорвалась вместе с топом вниз, к полу.

Хаск замер. В тех местах, где меряют пульс, забурлила горячая кровь, намереваясь выбиться из твердого полотна кожи и лопнуть каждую вену. Сердце билось, как у мальчишки, пальцы похолодели и окаменели.

Энджел был трагично красив. Идеален, превосходен в своем откровении. Его грудь походила на букет пепельно-розовых пионов, на воздушное суфле. Взмахивал темными ресницами, прячущими в себе расширенные зрачки, подбирал пальцами волосы, показывая тонкие плечи, впалые ямки сверху и снизу ключиц.

Он медленно осел на пол, подогнув под себя ноги, и продолжил двигаться, играя пальцами по телу, как по клавишам рояля, взмахивая волосами. Грудь его беспокойно колебалась: то направлялась вверх, то проседала, снова и снова, по кругу. Сердце билось о рёбра, хаотично, громко, заглушая музыку, но не бас ударов, и только это давало ему продолжать танцевать. Дыхание стало горячим и неровным от внезапного прилива крови. Энджел испытывал забытое ему чувство — адреналин на сцене и прилив эйфории от собственной минуты славы.

Каждое движение, которое он должен был выполнить с ледяным профессионализмом, вдруг наполнилось жаром и смыслом: он рассказывал историю, а не просто двигал конечностями. В его танце появилась резкость и небрежность, которую он себе давно не позволял. Он выступал не для толпы. Толпа рассеялась в его глазах, исчезла, словно села батарея прожекторов, и остался лишь один зритель. И в глазах этого зрителя не было ни похоти, ни отвращения — лишь опасная внимательность. Она, словно ток, била сильнейшим разрядом по его организму.

Оставшейся танец Хаск просмотрел словно в обмороке с открытыми глазами: еле соображая, различая силуэты мутно, как за пеленой наваждения. Казалось, лудомания настигла Хаска лишь сейчас, когда вся тяга к азарту сомкнулась в желании, проявленному к Энджелу. Даже стараясь изо всех сил, он не смог бы приписать эти чувства к обыкновенному возбуждению или охмелению. Нечто ярче. Нечто глубже. Нечто насколько потаенное, что заставляло мужчину искренне боятся настолько резких изменений в ощущениях.

Представление закончилось.

Энджел ушел и стоял за сценой один. За его спиной была толстая красная портьера, отделяющая его от мира и работы. Слащавая улыбка медленно сошла с его лица. Маска сброшена, и он выглядел опустошенным и триумфальным одновременно — красивая обертка снаружи и неизбежная тяжесть внутри. Только теперь прибавилась ещё одна проблема.

Сердце колотилось. Впервые не от страха перед Валом, впервые таким горячими стуками, что вскипала вся кровь от пят до макушки.

Уже через час его ждало продолжение работы и съемки, что уже успели стать чем-то привычным. Но у него оставалось незаконченное дело, и он был настроен решительно — поговорить с Хаском.

Стоило сценическому освещению погаснуть и сменится обычной суетливой атмосферой, а Энджелу скрыться за кулисами, как Хаск встал, уже не шатаясь, намереваясь поскорее уйти. Ему казалось, что его вот-вот стошнит от переизбытка энергии внутри. Только он направился к выходу, проходя через широкие залы и коридоры, как позади послышался щекочущий нервы голос, родной, но тревожащий каждую клетку его тела.

— Подожди, — мягко прозвучало высоким говором в пространстве, и Хаску понадобилось взять глубокий вдох воздуха, прежде чем обернуться. Энджел шел к нему с протянутой рукой, уже одетый в корсет и те же самые шорты. — Идём. Покури со мной.

— Я устал, Энджел.

— Да ладно тебе, давай поговорим. Удели мне десять минут своей бессмертной жизни.

Больше Хаск не противился. Лишь на секунду задумчиво уставился на протянутую кисть с длинными изящными пальцами, и вот они уже шли в противоположную сторону, к выходу на террасу, где на редко расставленных столиках выпивали те, кто хотел быть подальше от шума. Хаск сглотнул, пытаясь подавить весь тот спектр эмоций, появившийся в его организме за последний час. Он больше не был барменом: он был демоном, что впервые признал свою глубокую потерю — потерю контроля.

Энджел оперся на шоколадно-древесные перила ограждения террасы, крутя в руке пачку сигарет и красную зажигалку. Парик волос все ещё был на нем, придавая его образу особенной изюминки и секретного соблазна. Хаск последовал его примеру, переведя вес тела на ограду, незаметно почесав за ухом от волнения.

— Будешь? — спросил Даст, взяв одну сигарету в зубы. Протянул ещё одну мужчине после быстрого кивка. — Как тебе мое шоу? — клацнула зажигалка, вспыхнул огонек, и Энджел поджег сперва свою сигарету, а затем Хаска.

— Терпимо, — как-то чуждо ответил Хаск, и голос его был покрыт толстым слоем хрипоты, не имеющий нечего общего с алкоголем. Выдохнул облако густого пара в сторону черного леса, на который открывался вид с террасы.

Энджел пустил смешок, затягиваясь. Хаск смотрел на него аккуратно, искоса, не мог оторвать от него глаз: такой простой процесс, как курение, выглядил в исполнении Энджела, как искусное продолжение танца. Плавное движение ко рту и обратно, витиеватые ленточки дыма, испускаемые малиновыми губами, тяжелый подъем грудной клетки при вдохе и спуск при выдохе. Будто Хаску показывали видеозапись с детальным фокусом на каждую часть тела Энджела замедленно и крупным планом.

— Я видел выражение твоего лица. Тебе понравилось. А ещё ты остался до последнего, Хаск, и это меня... Пугает. Думал, ты не любишь смотреть пошлятину такого рода, выходит, что изредка делаешь исключения?

— Даже если так, что с того? — Хаск скривил нос, отводя глаза на раскинувшийся вид ночного неба, и поглубже вдохнул никотиновой дозы. — Какая разница? Я выпил. У тебя полно зрителей, таких как я.

— Ты либо меня не понял, либо играешь дурака, чтобы не быть искренним, — Энджел слабо улыбнулся, туша сигарету прям о перила. Она была почти целой и упала ему под ноги. — Не будь актером. Ты ведь не терпишь фальши.

Даст был удивлен. Не то, чтобы разочарован, но все же сконфужен — Хаск презирал образ жизни Энджела, и не скрывал этого. Парень был уверен, что вернувшись на сцену после песни для исполнения танца, увидит лишь пустующий стул и таким же пустующим стаканом на стойке. Что Хаск, предварительно закатив глаза, уйдет пить в другой зал, чтобы не видеть грязь.

Но он остался. Было что-то ярко-огненное в его восторженных глазах, широко раскрытых, прикованных к сцене, к Энджелу, к его движениям и к каждому сигналу, что он невербально ему посылал.

— Я тебе нравлюсь, Хаск? — резко, прямо и безжалостно. Энджел больше не хотел растягивать и мучить себя лишними мыслями, когда ответы стоят рядом с ним и медленно покуривают.

Рука Хаска дрогнула, и сигарета чуть не выпала.

— Ты товар, Энджел. Ты — самый дорогой товар в Аду, и ты только что превосходно его продал. Любой с глазами и хреновым чувством самоконтроля на моем
месте... — он запнулся, и это вмиг разбило всю уверенность, что звучала в его фразах. Энджел мягко склонил голову, ожидая, что он скажет дальше. Хаск сжал челюсти, и в желваках загудело напряжение. — ...Ладно. Да, ты мне нравишься. Нравишься. И что с того? Это Ад. Здесь «нравится» значит, что я завтра забуду, как тебя зовут, если выпью достаточно. — звучал почти непоколебимо, но внутри все остекленело, словно в легкие залили жидкий бетон, и именно сейчас тот застыл, подобравшись к самому горлу, препятствуя дыхательным путям. Теперь Хаску очень захотелось сходить за бокалом-другим крепкого коньяка, чтобы снова сделать глубокий вдох.

— Просто мне впервые кажется, что я кому-то нравлюсь. Не как кусок мяса, а как кусок мяса с душой.

Хаск непроизвольно усмехнулся такой формулировке, но серьезность в лице Энджела стерла все его желание смеяться. Он не шутил, не паясничал.

— Душа? — мягко спросил Хаск, но с каждым словом его голос обретал силу и холод. — Я продал свою за бутылку дрянного пойла, ты думаешь, я способен оценить твою? Ты — сломанная кукла, а я — бесполезный пьяница. Наше влечение — это просто взаимная тяга к катастрофе, Энтони. Это не имеет значения. — просто ответил Хаск. Его сигарета догорела до дюйма, но он продолжал выкуривать её.

Энджел вздрогнул. Его ответ, немногословный, сухой и безжалостный, вызвал колкую волну мурашек, пробежавших по пояснице и задней части шеи. И Энджел не знал, что именно его взволновало: имя, которым Хаск к нему обратился, или то, как он обесценил собственные чувства и чувства Энджела разом.

— Это имеет значение. Для меня — имеет, — Энджел мягко повернул лицо Хаска на себя, положив пальцы на его щеку, вынуждая сцепиться в зрительном контакте, и вкрадчиво улыбнулся. Его пышные ресницы делали его прищуренный внимательный взгляд еще хитрее. Энджел просто понятия не имел, насколько был красивым в глазах Хаска в этот момент. — Мы, может быть, и в Аду, но наша жизнь не окончена.

— Мне уже тошно от собственных чувств. — Хаск отпрянул, сбрасывая его руку, и та соскользнула с его лица и мягко опустилась. — Я смотрю на твою работу, на твои отполированные, лживые позы, и чувствую возбуждение. Это предательство всего, во что я якобы верю. Это просто физиология, Энджел, не путай её с чем-то... Настоящим.

— Ты прав. Но что, если я не путаю? — тихо ответил Энджел, и голос отдавал болью.

— Тогда тем хуже для нас обоих.

Разговор пережил паузу, в которой залегло слишком много вопросов. Их обмен репликами был похожим на игру в покер: каждый блефует, пытаясь скрыть свою главную карту — чувства, озвучить которые казалось слишком неподъемной ношей.

— Я просто не хочу ввязываться в то, что может тебя оскорбить. — в словах Хаска больше не было агрессии и притворства, а глаза старались направлять траекторию куда-угодно, но не на парня.

— Оскорбить? Ты думаешь, порноактера, что только что раздевался перед толпой раскрытых похотливых ртов, можно оскорбить? — почти усмешкой, словно услышал что-то нелепое.

— Это именно то, что я имею ввиду, — Хаск посмотрел на Энтони немного раздосадованным, но отчаянным взглядом. — Ты каждый день страдаешь от тысячей уродов, которых волнует лишь твоя оболочка. И ты застрял в этом, ты больше не можешь выбирать, ты чертов неудачник — я знаю это, но я не хочу, слышишь, Энджел, я не хочу быть одним из этих мужчин.

Энджел только теперь понял, что звучало в голосе Хаска. Это был страх, что его тяга может восприняться как очередное поверхностное похабство. Боялся, что «любовь» итак окружает Энджела своим липким сомкнутым кольцом. 

— Значит, ты боишься быть очередным уродом, а я боюсь быть очередной куклой. И в чем, собственно, разница, усатик? Мы оба ждем, кто из нас первым дёрнет за ниточку? Это не одно и тоже: секс на час и теплые чувства.

Он совсем не хотел ждать ни одного слова в ответ. Неожиданно все разговоры обернулись для него пустым звуком, глупостью, тратой их сокровенного совместного время. Хаск открыл рот, чтобы ответил, но Энджел нагнулся, шагнув в плотную,
и прошептал:

— К черту объяснения, — точкой перед окончанием диалога. Хаск увидел, как блеснула странная интрига в его сияющей ухмылке, и успел лишь нахмуриться, прежде чем Даст загнал его в безвыходное положение, оперевшись на перила обоими руками с двух от Хаска сторон. Мужчина уже знал, что ангелок вот-вот поцелует его, и не стал ничего предпринимать — лишь широко раскрыл глаза, следя за тем, как все ближе оказывается его лицо. Он почувствовал запах сигарет Честерфилд, яркую волну парфюма и отголоски собственного сладковато-теплого аромата Энджела — это было невыносимо лично. Хаск глубоко вдохнул, чувствуя, как сигарета в его руке начинала жечь пальцы, а затем выпала из оцепеневшей ладони. Он машинально опустил голову, чтобы проверить, куда упал окурок. Но это было не важно — по крайнем мере для Энджела, который тут же схватил его подбородок и направил наверх. Хаск вскинул голову и ощутил, как нечто мягкое, свежее и нежное касается его губ. Хаск заметил, что Энджел прикрыл глаза, и это было последнее, что он увидел перед тем, как веки отяжелели и тоже опустились. Все ощущения в теле отступили, и внутренний мир Хаска сосредоточился на этом горячо нужном контакте, впитывая каждое мгновение. Он понятия не имеет, сколько раз Энджел делал так с другими, но истина была одна — в их истории этот поцелуй был первым, и не имел ничего общего с прошлыми событиями. Время будто сбросило все шаблоны, прошлое утекло в небытие, будущее — в бездонную яму. И Хаск знал точно, что Энджел с этим согласен.

Даст положил руки на его шею, притягивая ближе, но без привычной циничной хватки, а с лихорадочной и неуверенной потребностью. Хаск пробовал на вкус смесь липкого сладкого блеска для губ, джина, что Энджел пил в перерывах выступления, и табачного привкуса. Он думал, что вкус этот самый неописуемый, самый желанный и нужный. Он углубил поцелуй, но не агрессивно, а жадно, сломленно, и Энджел отпустил еле слышный вздох.

Это был тот момент, что смывал с Энджела грязь, оставленную Валентино, а с Хаска — наслоение лет одиночества и вины. Оба ощутили возможность сделать долгожданный вдох свободы от оков. Это была не похоть, это была связь, и Энджел надеялся, что теперь Хаск понимает, что он имел ввиду под «разницей». 

Хаск понимал. Он чувствовал, как дрожали губы Энджела, ласково успокаивал их собственным напором, и знал точно: это не поддельная игра, которую можно организовать за деньги, не дешевая прелюдия. Его сердце, давно считавшееся каменным осколком, болезненно дернулось.

Это было не для публики. Не для заключения сделки, не из манипулятивных побуждений. Поцелуй обреченных, поцелуй двух неудачников — горький, как старая всеми забытая песня, и сладкий, как обещание, которое они оба слишком боялись друг друга дать.

Энджел осторожно отстранился, оставая на ничтожно малом расстоянии, и внимательно изучал выражение лица Хаска. Тот был не ошеломлен, не зол — спокоен и восторжен. Это была та же самая эмоция, которую Энджел видел со сцены, когда корсет спадал с его тела, но в этот раз прибавился блеск в янтарных глазах, который раньше в исполнении Хаска никогда не появлялся.

— Увидимся в долбанном отеле, усатик, — бросил он, развернулся и скрылся в дверном проеме, словно пытаясь убежать от самого себя.

Хаск остался стоять, его руки дрожали, взгляд выискивал в этом поплывшем мире хоть толику реальности, а на губах жгло. Он медленно опустил взгляд. На том месте, где стоял Энджел, лежала сломанная, мятая сигарета, которую он бросил — белая, тонкая, с позолоченным фильтром. Но самое главное: посреди фильтра чётко выделялся влажный, малиновый отпечаток губ Энджела, слишком идеальный, чтобы быть случайным.

Хаск поднял эту сигарету. Она была тёплой и слегка пахла вишней. Это было доказательство. Доказательство того, что всё, что только что произошло, было реальным.

«Чёртов неудачник», — подумал Хаск, сжимая сигарету со следом помады в ладони, и впервые это прозвучало не как оскорбление, а как горькое признание в любви.