Глава 22: Думать о ней.
Киллиан
Тьма.
Вот всё, что я видел уже неделю.
Она обволакивала меня, пропитывала каждый вдох, заставляя чувствовать себя утонувшим в чёрной бездне без стен, без времени, без надежды.
Безмолвие этого места било сильнее ударов.
Оно глушило разум, размывало границы между ночью и днём. Всё было одно и то же — бесконечная пустота, в которой я оставался наедине с собой и своим отчаянием.
Раз в день мне бросали кусок черствого хлеба. Не из жалости — чтобы не умер.
Я чувствовал, как тело слабеет. Мышцы, которые я годами формировал, буквально исчезали на глазах. Чтобы сохранить хоть какую-то форму, я заставлял себя отжиматься в темноте. Механически. Без сил. Но я должен был двигаться. Должен был выжить.
И всё же, больше всего я думал не о себе.
Я думал о матери. О том, что она одна, и я не могу быть рядом.
Это жгло. Медленно, но неотвратимо.
Я злился. На них. На себя. На всё это место.
Но я не сдамся.
Я вырвусь отсюда.
Сидя у ледяной металлической стены, с локтями на коленях и закрытыми глазами, я пытался продумать план. Любой. Хоть какую-то зацепку. И тогда — сквозь темноту — всплыл её образ.
Джисель.
В белом длинном платье.
Она стояла напротив, протягивая мне руку. Её полуночные глаза смотрели на меня с тихой силой, как звёзды сквозь шторм. Ветер играл её рыжими волосами, превращая их в сияющий вихрь.
Я почти чувствовал её запах — тёплый, живой, родной.
— Киллиан, — прозвучал её голос, нежный, как шелест травы...
Я резко открыл глаза.
Чёрт.
Это был всего лишь мираж.
Но почему я всё время думаю о ней? Почему она не уходит из моей головы?
Что с ней? Жива ли? Цела ли?
Вдруг — грохот.
Дверь резко распахнулась, впуская в темницу яркий резкий свет. Я зажмурился от боли в глазах и медленно открыл их, пытаясь разглядеть фигуру в проёме.
Аслан.
Он стоял, как всегда, сверху — с этой своей мерзкой снисходительностью.
— Какой жалкий вид, Киллиан, — процедил он, входя внутрь.
Я не встал. Даже не взглянул на него. Только откинул голову назад, вновь уткнувшись в холодную стену.
— Ничего не хочешь сказать? — спросил он, делая шаг ближе. — Не хочешь извиниться?
— Извиниться? — хрипло переспросил я.
— За то, что избил моих людей, — с нажимом. — За то, что поставил себя выше правил. Ты здесь — никто.
Он опустился на корточки, заглядывая мне в лицо. От него пахло сигаретами и фальшью.
— Цк-цк-цк... — покачал головой и усмехнулся. — Всего одно слово, Килл. Одно. И я тебя отпускаю. Легко. Без последствий.
Я приоткрыл глаза, посмотрел на него. И сдержанно, спокойно, почти беззвучно произнёс:
— Пошёл ты.
Аслан усмехнулся, не теряя своей мерзкой самоуверенности.
— Эх... Ты до сих пор считаешь, что извинения — это слабость, да, Килл?
— Мне незачем извиняться, — бросил я, глядя в сторону. — Я не сделал ничего плохого.
— Ты избил моих людей. Нарушил правило, за которое дают срок без разговоров. Поэтому тебе и накинули ещё пять лет.
Я скривился.
Эти цифры — 35 лет — всплыли на моих часах шесть дней назад, как приговор, и я едва не вскипел.
30 лет за то, чего я не совершал.
+5 — за то, что не дал себя сломать.
Это была не просто несправедливость — это было издевательство.
Грязная игра, в которой я — всего лишь пешка.
— Спасибо за срок, — усмехнулся я.
Аслан чуть наклонил голову, рассматривая меня, будто я интересный экспонат.
— Ты славный парень, Килл. В твоём возрасте редко встретишь таких упрямых, крепких и смелых. Мне нравится твой характер.
— Тебе нравится, как я размазал твоих шавок?
Он снова усмехнулся.
— Ты первый, кто осмелился бросить вызов Всадникам.
— Если ты пытаешься меня купить — ты явно выбрал не того.
— Нет, Килл, — он провёл рукой по волосам, с видом уставшего учителя, — Я не собираюсь тебя покупать. Я предлагаю договор.
— Даже не надейся. Единственное, что меня устроит — это свобода. Отпустите меня домой, и только тогда я выслушаю.
Аслан не сразу ответил. Он смотрел на меня с лёгкой улыбкой, словно знал то, чего не знал я.
— Не переживай. Твоя мать жива. А твой отчим хорошо о ней заботится.
Я фыркнул, горько усмехаясь.
— Да уж, знаю я, как он "заботится". Не нужно вешать мне лапшу на уши, Аслан.
— Всё просто, Килл, — сказал он, наконец сбрасывая с себя маску покровителя. — От тебя требуется одно — на общем собрании, перед всеми учениками, публично попросить у меня прощения. Тогда ты выйдешь из карцера.
Моё тело напряглось.
Что-то внутри сорвалось с цепи.
В одно движение я подался вперёд, схватил его за воротник и резко дёрнул к себе. Его лицо оказалось в сантиметре от моего.
— Я сказал, — прошипел я, — я не собираюсь извиняться. Ни перед кем. Ни за что.
Я резко оттолкнул его. Он пошатнулся и ударился спиной о холодную металлическую стену. Звук отдался в тишине камеры, как выстрел.
— Отличный ход, Киллиан, — усмехнулся Аслан и откинулся к стене, — Прямо герой из древних легенд. Смелый, дерзкий, но, увы, без капли уважения к старшим.
Я промолчал, глядя на открытую дверь. За ней стояли всадники — каменные лица, неподвижные тела.
Мысли путались, одна давила на другую, но в этом хаосе всплывала единственная цель: выбраться.
Я понимал, что шанс почти нулевой. Но отчаяние — это слабость, а я не имел права быть слабым.
Если я хочу выжить, если хочу снова увидеть мать — мне придётся быть холодным, собранным, выносливым.
— Думаешь, как сбежать? — Аслан внимательно следил за мной, как будто читал мои мысли. — Не трать силы зря. Из Академии не сбегают. Только стрелки на твоих часах скажут тебе «свободен».
— То есть... когда я умру?
Он лукаво улыбнулся, будто ему доставляло удовольствие видеть, как я пытаюсь что-то понять.
— Мне нравится твоя сообразительность.
— Есть вообще что-то, что тебе не нравится? — фыркнул я, устав слушать его голос.
— Да, — сказал он, и в его тоне внезапно появилась резкость. — Мне не нравится, как ты смотришь на Джисель.
Я сразу поднял взгляд. Что?
— Не понял.
— Прекрасно понял, Киллиан, — он сузил глаза. — Держись от неё подальше. Она не твоя сводная сестра чтобы вновь изнасиловать.
— Кто бы говорил, — бросил я с усмешкой, вспоминая, как он на неё смотрел.
Он проигнорировал мою колкость. Поднялся и стряхнул невидимую пыль с рукава.
— Ладно. Сегодня я великодушен. Считай, что прощён. Можешь идти. И постарайся не опаздывать на урок.
С этими словами он вышел, оставив дверь открытой.
Я остался сидеть на полу, не двигаясь.
Зачем был весь этот цирк, если он всё равно решил меня отпустить?
Идиот.
Я медленно поднялся. Всё тело болело. Мышцы горели, словно в них вбили тысячи игл. Я едва передвигал ноги, слегка хромая.
Но я выбрался.
Пройдя мимо всадников, даже не взглянув на них, я поднялся по лестнице. Воздух казался плотным, тяжёлым, как будто я пробирался сквозь дым.
На втором этаже я ускорился. Не хотелось, чтобы кто-то видел меня в таком виде. Я ненавижу грязь. А ещё больше ненавижу быть частью этой грязи.
Целую неделю без душа. Целую неделю в темноте.
Я чувствовал, как пот, пыль, кровь и унижение впитались в мою кожу.
Захлопнув дверь своей комнаты, я не заметил, есть ли там кто-то. Просто кинулся к шкафу, стал рыться в вещах, ища чистую одежду.
Мне нужно было смыть с себя всё. И побыстрее.
— Киллиан? — удивлённо поднялся на локтях Сэм, лежавший на кровати. — Когда ты выбрался?
— Извини, спешу, дружок. Потом поболтаем, — на ходу схватил я серую кофту, чёрные штаны и чистое бельё, и, не дожидаясь ответа, вышел из комнаты.
В бане первым делом я встал под душ.
Тёплая вода мягко стекала по телу, смывая слой грязи, усталости и боли. Казалось, будто я сбрасываю с себя не только физическую тяжесть, но и ту мрачную тьму, в которой провёл последнюю неделю.
Я закрыл глаза. На миг представил, будто нахожусь где-то далеко — в тишине, в безопасности. Где время остановилось, и никому нет дела до боли.
Джисель.
Её образ всплыл мгновенно, будто ждал этого момента. Я вспомнил, как мы сидели верхом на лошади, как от неё исходило тёплое, живое тепло.
Даже сейчас мне казалось, будто я чувствую аромат её волос — лёгкий, еле уловимый, но безумно родной.
Чёрт.
Я не должен думать о ней. Между нами ничего не будет — это просто глупая иллюзия. Но я всё равно должен извиниться. Она опозорилась перед всеми из-за меня, и я обязан это исправить.
Выйдя из душа, я почувствовал себя человеком. Тело наполнилось силой, разум — ясностью. Переодевшись, я вернулся в комнату. До начала урока оставалось всего пять минут.
Идти туда совсем не хотелось. Особенно — видеть лицо этого ублюдка. Но я знал, что мне ещё предстоит разобраться с парнями из нашей группы. И я это сделаю.
Когда я вошёл, Сэм сразу поднялся, подошёл ко мне и крепко пожал руку.
— Как ты, брат? Что они с тобой сделали? — в его голосе звучало искреннее волнение.
— Нормально, — ответил я, тяжело опускаясь в кресло. — Но теперь я точно знаю: отсюда надо валить. Нас никогда не отпустят.
— Ты о чём?
Я поднял руку и показал ему часы.
Сэм вытаращил глаза.
— Серьёзно?.. Они добавили тебе ещё пять лет?
— Ага, — я откинулся на спинку кресла, глядя в потолок. — Просто так. Без суда, без объяснений. У меня внутри всё кипит.
Мне хочется вырвать глотку этому психу-преподу.
— Я не знал, что тут могут добавить срок за неповиновение...
— Шутишь? — хмыкнул я. — За неповиновение — это ещё мягко. Тут добавляют срок просто потому, что им хочется. Они все больные. Чокнутые на всю голову.
— Честно говоря, я до сих пор в шоке, — Сэм уселся на свою кровать, качнув головой. — Так и не понял, за что тебя упрятали.
— За то, что я избил его шавок, — отрезал я. — И, если честно, это самое малое, что я мог с ними сделать.
— Говорят, ты влез в драку, защищая Джисель. Это правда?
— Правда. Я просто... чувствовал себя виноватым. Из-за меня ей досталось. А она этого не заслужила.
Сэм глубоко вдохнул, потёр ладонью затылок.
— Я всё слышал, Килл. Кстати... она спрашивала о тебе.
Я резко выпрямился и посмотрел на него.
— Что? Что она сказала?
— Подошла ко мне пару дней назад. Спросила, где ты и надолго ли тебя закрыли.
Я замер, не зная, что сказать.
Чёрт... я думал, она даже слышать обо мне не захочет. А она... искала меня?
Я тяжело выдохнул. Внутри что-то дрогнуло. Облегчение. Радость. И тонкая-тонкая надежда: может, она простит. Может, я ещё не всё потерял.
— Странно, — пробормотал я.
— Ага, я тоже удивился, — усмехнулся Сэм.
В этот момент часы на наших запястьях запищали, оповещая о начале урока.
— Пора, — поднялся первым Сэм. — Пошли, пока не припозднились.
— Сэм, у меня есть к тебе просьба.
— Какая ещё просьба? — он обернулся ко мне, став напротив.
— Передай парням из нашей группы, чтобы задержались в кабинете, как только препод-псих свалит.
Он удивлённо приподнял брови.
— И зачем?
— Узнаешь.
Сэм посмотрел на меня с подозрением, потом пожал плечами и хлопнул меня по плечу.
— Ладно. Вставай, не тяни. Нас и так ждут.
***
Как только я вошёл в кабинет, мой взгляд тут же упал на Джисель. Она сидела, склонившись над тетрадью, вся в своих записях. Но стоило ей поднять голову, как наши глаза встретились.
Её взгляд — глубокий, как утреннее небо, — застыл на долю секунды. В её лице промелькнуло лёгкое удивление. А может, это было что-то другое. Что-то... смятённое.
Увидев, что я смотрю на неё, она тут же отвела глаза и вновь уткнулась в тетрадь. Делала вид, будто я для неё пустое место. Но я-то видел, как её пальцы чуть дрогнули, как она сжала ручку сильнее, чем нужно.
Ко мне начали подходить парни, пожимая руки.
— С освобождением, Килл, — сказал один.
— Рад, что ты вернулся, — добавил другой.
Я не ожидал такого тёплого приёма. Если честно, был даже немного растерян.
Когда подошёл Дерек, я взглянул на него хмуро, сдержанно пожал руку. После урока мы с ним и с этим Дэвидом, что предлагал «отомстить» Джисель, ещё поговорим. По-мужски.
Я сел на своё привычное место у задней парты и откинулся на спинку стула. Случайно снова поймал взгляд Джисель. Она тут же отвернулась.
Я невольно усмехнулся.
Стараешься избегать меня, Джисель? Плохо выходит.
Возможно, я её пугаю.
Может, она действительно считает меня чудовищем.
Насильником.
От этой мысли внутри что-то сжалось. Горло пересохло.
Но тогда почему она смотрит, когда я отворачиваюсь?
На урок пришёл этот псих, преподаватель. Его голос звучал как из глубокой ямы — глухо и раздражающе. Я даже не пытался его слушать. Просто изредка кивал, изображая внимание, а сам мысленно улетал далеко.
К ней.
Я смотрел на неё.
Хотел снова почувствовать её дыхание, её руки. Хотел вернуть то чувство, когда мы с ней вдвоём сидели на лошади — близко, наедине. Её тепло всё ещё жило в моей памяти, как ожог, который не заживает.
Каждая черта в ней казалась особенной. Волосы, струившиеся по спине, блестели, как россыпь звёзд. Её губы, изгиб их, будто дразнили, будто шептали что-то не для всех. Улыбка... эта улыбка могла сводить с ума. Я помню её до мельчайшей детали.
Вот дьявол.
Что она сделала со мной?
Если бы она только знала, что творится у меня в голове прямо сейчас...