Глава 6.2
Артур
— Поцелуй меня... пожалуйста.
Мне сносит крышу от этих слов. Я тяну ее за руку и влеку за собой в надежде найти укромное местечко в этом огромном здании. Одинокая лавочка стоит около стенки, я бегу к ней, за мной со всех ног мчится Адель. Мне так жарко, будто я горю изнутри. Быстрыми движениями скидываю куртку с себя и снимаю с Адель, бросаю их на скамейку. Она толкает меня, я падаю на обтянутое кожей сиденье и тяну ее к себе на колени. Адель обхватывает меня за шею, я целую ее подбородок, местечко за ухом, а после кусаю губу и приникаю к ней поцелуем. Она тихо постанывает и отвечает на мой поцелуй.
Ее руки бродят по моей спине, плечам и груди. Ее прикосновения сводят с ума. Она тянет мои короткие волосы, пытается контролировать поцелуй сама. Но я прижимаю ее совсем близко, крепко обхватываю ладонями лицо и не отпускаю. Люди проходят мимо нас, но нам плевать на окружающих. Я обнимаю ее за талию и засовываю руки под теплый свитер. Адель такая тоненькая и хрупкая. Нежная кожа пылает под моими пальцами. Она подается мне навстречу, тихо всхлипывает и прижимается ко мне всем телом.
Одежда мешает, сковывает наши движения. Мне нужно сделать глубокий вдох, капельку остыть — нас слишком унесло. Я очень сильно хочу продолжить поцелуй, но все же нахожу в себе каплю здравого смысла и медленно отстраняюсь; она тихонечко ноет, сопротивляясь, и пытается вновь поймать мои губы. Я улыбаюсь и крепко держу ее на расстоянии. Полные губы опухли, они дрожат от каждого сделанного ею вдоха. Волосы стоят дыбом, взгляд дикий, сумасшедший, она смотрит пронзительно, прямо мне в глаза, и я впитываю в себя каждую ее эмоцию. В ее безумстве столько красоты!
— Нам нужно остановиться, здесь неподходящее место, — хрипло говорю я то ли себе самому, то ли ей. Не знаю, кого именно я пытаюсь убедить.
Адель нерешительно кивает.
— Я только что потеряла рассудок, — шепчет она, краснея, и стыдливо опускает глаза.
Смешок слетает с моих губ. Она вроде такая смелая, но порой так мило смущается, и мне это до чертиков нравится.
— Дай приглажу тебе волосы, — говорю я и пытаюсь устранить беспорядок, который сам же и устроил.
Адель начинает ерзать на мне, и вдруг ее глаза расширяются.
— Мне... — начинает она и смотрит куда угодно, только не на меня, — мне, наверное, надо с тебя слезть, потому что у тебя...
Я хочу пошутить и сказать: «Потому что у меня стояк?» Но Адель выглядит слишком серьезной и смущенной. Нервным движением она убирает прядь за ухо, и я кусаю губу, чтобы не расхохотаться.
— Все хорошо, ты же не планируешь на мне скакать?
Услышав двусмысленность моих слов, она стреляет в меня взглядом и пытается слезть.
— Я же шучу, — тихо смеясь, говорю я и хватаю ее за бедра, удерживая на месте. — Не переживай ты так, я сейчас подумаю о дохлом еноте, и все пройдет.
Как только последнее предложение до нее доходит, ее глаза смешно округляются, и она заходится в громком хохоте:
— О Холли-еноте! Фу, какая гадость, какой же ты придурок!
Я поддаюсь порыву и целую ее в щеку.
— А ты безумно красивая!
Адель вновь заливается краской, отчего становится еще более милой. Очень сложно противиться соблазну вновь зацеловать ее прямо здесь и сейчас.
— Мне лучше вернуться домой, моей маме сто процентов доложат, во сколько я приду. Не хочу, чтобы она потом пыталась выяснить, где я так долго была.
Я смотрю на время:
— Всего пять часов.
Адель кладет голову мне на грудь и шепчет на ухо:
— Я тоже не хочу уходить, но мне правда надо.
Адель гладит меня по щеке, пальцем повторяя форму губ.
— Я так нервничала, что ты не ответишь на мой звонок, — неожиданно признается она.
Я громко вздыхаю: эта девушка не подозревает, на что я готов ради нее.
— Каждый раз, когда я буду нужен тебе, я буду рядом, — переплетая наши пальцы, шепчу я.
— Значит ли это, что ты будешь рядом со мной всю жизнь?
Если бы только она знала всю правду... но порой мы не можем поведать родному человеку всю истину. И не потому, что хотим врать и недоговаривать, а ради его же блага. Поэтому я в очередной раз даю твердое обещание, которое очень хочу в будущем выполнить, но не знаю, получится ли у меня. В одном я уверен точно: ей нужна сейчас поддержка, а не мои сомнения.
— Да. Я буду рядом с тобой хоть всю жизнь, если тебе это будет нужно.
— А нужно ли это тебе?
Адель выглядит сейчас такой уязвимой. Я крепко обнимаю ее и шепчу ей на ухо:
— Больше всего в этом мире мне нужна ты.
Я провожаю ее к станции метро «Сольферино». Она лукаво улыбается и говорит мне:
— В следующий раз я подберу более укромное местечко для свидания.
Снег сыпется, тонкой пленкой накрывая все вокруг, пар валит изо рта, а я улыбаюсь, словно умалишенный, и смотрю, как от холода краснеют щечки самой прекрасной девушки в мире.
— Давай в камень, ножницы, бумагу? До трех. Кто выиграет, тот и выбирает место.
Темные глаза Адель начинают сверкать.
— А давай!
И мы, как малые дети, стоим перед ступеньками в метро и трясем кулачками в воздухе.
— Ты проигра-а-ал! Ня-ня-ня! — победоносно кричит она и громко смеется.
— Ты жульничала! Последний твой раз был не пойми что: ножницы, которые в одну секунду, как по волшебству, превратились в бумагу!
Адель продолжает весело хохотать и толкает меня в грудь.
— Ты просто не умеешь проигрывать!
Я тяну ее на себя и крепко целую в губы. Адель неестественно замирает, а выражение ее лица меняется, она моргает несколько раз, после чего неуверенно трет лоб.
— Я говорила тебе такое и раньше, да? Я кричала на тебя и говорила, что ты не умеешь проигрывать. — Она заглядывает мне в лицо в поисках подтверждения. И я кратко киваю:
— Однажды было дело.
— Мы во что-то играли?
— Нет, играл я один.
— Во что?
— В бокс, Адель.
Я наклоняюсь и целую ее, она нежно поглаживает мою шею:
— Я сейчас побегу, но потом ты мне расскажешь, ладно?
Я хмурюсь — вспоминать тот вечер вовсе не хочется. Но потом я заглядываю ей в глаза и понимаю, что для нее это очень важно.
— Расскажу, — соглашаюсь я, и она целует меня на прощание.
Только мы расстаемся, как мне тут же начинает ее не хватать...
* * *
Андре при виде меня выпучивает глаза:
— Господи, что я вижу! Ты улыбаешься!
Я швыряю в него свою серую шапку:
— Я хочу позвонить маме, так что, будь добр, оставь меня на несколько минут одного.
— Есть, сэр! — провозглашает этот идиот, и я тихо посмеиваюсь.
Мама сразу же берет трубку, словно сидела и ждала моего звонка. Возможно, так и было.
— Как ты? — спрашиваем мы в унисон и смеемся друг над другом.
Голос у нее звучит бодро, она рассказывает мне о семье, в которой начала работать. О детях выясняется, что они вообще не говорят по-французски, но схватывают все на лету. Затем описывает квартиру, в которой живет.
— Мне так не хватает знания английского, — добродушно жалуется она, — но Хуго очень мне помогает.
Я слушаю внимательно, задаю какие-то вопросы о погоде, еде, но не спрашиваю ничего о Хуго. То, что между ними роман, мне и так понятно, лишь немного обидно, что они держат все в тайне. Однако каждый заслуживает права на личную жизнь, и мне не хочется лезть к ним с расспросами.
— Хуго сказал, что Кевин тобой очень доволен. Ты там стараешься, да?
— Ну не то чтобы... просто делаю, о чем меня просят. На самом деле очень жду, когда руки заживут и я смогу начать свои тренировки.
Мама на том конце замирает:
— Я думала, ты больше не вернешься в бокс.
Я тоже так думал, но сейчас чувствую, что мне есть за что еще бороться в этой жизни. Стыдно признаться, но каждый раз, когда я закрываю глаза и вижу, как встаю в стойку, не контролирую свои эмоции и бью, мне становится страшно. Я всегда мог держать под контролем свою злость. Всегда. Но не в случае с Адель. Я гоню непрошеные мысли прочь, стараюсь взбодриться. Мне не хватает тренировок. Я привык бить по груше каждый день. Этой привычке уже слишком много лет. Бокс не просто спорт, он часть меня, и мне нужно это принять.
— У меня всего лишь судимость, а не перелом позвоночника, — отшучиваюсь я, — мне ничто не мешает вернуться.
— Скажи это Хуго, он мечтает изо дня в день услышать эти слова! Хуго! Хуго! — зовет его мама с таким энтузиазмом, будто я только что сообщил ей, что стал абсолютным чемпионом мира.
— Да. — Голос Хуго звучит недовольно и грубо.
— И тебе привет! — с издевкой здороваюсь я. — Мама решила, что я обязан сообщить тебе, что намерен продолжить свою боксерскую карьеру.
Повисает тишина.
— Кевин на первых порах потренирует тебя, а потом уже придумаем, что и как.
— У меня пока кулаки не зажили, — говорю я.
— И что? Займись кардио, ленивая задница.
Я подавляю смешок: есть в этом мире нечто неизменное.
— Послушай, хотел тебе сказать: Мехмеда посадили наконец. Сегодня была одна из крупнейших облав за последние годы. Его закроют на пятнадцать лет, не меньше, — неожиданно говорит он в трубку.
— Я все равно не вернусь в ту квартиру и в тот район, — мгновенно вырывается у меня. Не знаю, о чем думать, слишком шокирующая новость.
— Артур, думаешь, социальное жилье ждет твоего возвращения? Его уже передали другим, возвращаться некуда. Я говорю про Мехмеда, чтобы ты знал: он тебя больше не тронет.
Я закрываю глаза и делаю протяжный вдох. Хуго видит меня насквозь, он знает обо всех моих потаенных страхах.
— Спасибо, — хрипло говорю я, и он, как всегда, без лишних прощаний кладет трубку.
Я же сижу минут десять и не могу сдвинуться с места. Человек, который с детства травил меня, больше никогда не появится. Я испытываю ни с чем не сравнимое освобождение.
Андре лупит грушу, он уже весь мокрый, зал полностью пустой, и слышны лишь его попытки сделать качественный удар.
— Ты весь выдохся, — говорю я и кидаю ему полотенце, которое он не ловит, и оно летит на пол.
— Была массовая зачистка, в кои-то веки мусорá не лоханулись и загребли всех, кого не лень.
— Ты поэтому пытаешься на последнем издыхании изнасиловать грушу?
Андре поднимает полотенце, вытирает лицо, шею, подмышки и швыряет им в меня.
— Маминого хахаля тоже загребли, — продолжает он бить грушу. — Но я уже снял в тринадцатом районе студию через знакомых. Сам понимаешь, подставлять теперь их не хочется. Одному Богу известно, как тяжко в этом городе найти жилье. Вот я и подумал: спрошу тебя, раз мне больше нет необходимости переезжать. А ты спишь, как собачонка на коврике...
Я закидываю несчастное полотенце в корзину для грязных вещей и спрашиваю:
— Сколько в месяц?
— Семьсот евро, и дешевле найдешь только на периферии [23]. Я отдал за два месяца вперед, таковы были условия. Кто же знал, что эта тварь так быстро поедет обратно? В общем, если хочешь, расплатишься со мной в рассрочку.
Я подхожу ближе, ловлю грушу:
— Ты сейчас серьезно предлагаешь мне студию в Париже?
Андре смотрит на меня:
— Абсолютно, мои обстоятельства, слава богу, поменялись, а жить я там не хочу. Вряд ли мне кто-то вернет деньги, которые я уже отстегнул. Сам понимаешь, контракт мы не заключали. Так что нет, я не твоя долбаная крестная фея, я лишь пытаюсь найти выход и не потерять тысячу четыреста евро.
— Бей по центру, а если уже не в силах, то сними перчатки. Я не могу на это смотреть.
Андре усмехается, но останавливается.
— Так ты переедешь или как?
— Перееду, сегодня отдам тебе семьсот евро и потом с новой зарплаты семьсот. Идет?
— Блеск! Сейчас приму душ и отведу тебя в твою новую берлогу.
Я с тоской смотрю на грушу, затем на свои руки. Я скучаю по тем временам, когда мышцы бывали на пределе.
— Не грусти, малыш. Еще чуть-чуть, и разбудишь в себе тасманского дьявола!
Я закатываю глаза, но усмешку скрыть не могу.
Жизнь преподносит разные сюрпризы. Порой настолько отвратительные, что жить вовсе не хочется. Иной раз нечто нормальное, и ты сидишь и думаешь: а все не так плохо, черт меня подери. В эту минуту как раз такой момент. Я смотрю, как Андре проходит в раздевалку, и думаю, что жить можно и даже нужно.
* * *
Мы проходим в крошечную студию, которая находится на самом последнем этаже шестиэтажного дома.
— Тебе повезло — ванная и туалет не в коридоре. И стиралка есть, вон чайник стоит. Один диван, стол и два стула. Что еще нужно для счастья? — нахваливает Андре.
Я скидываю свой рюкзак на стул и осматриваюсь. Тусклая лампочка слабо освещает помещение. Но мне нравится простота этой комнаты. Наконец у меня есть свое место.
— Чувак, скажи хоть слово. Да, мы не в хоромах на авеню Фош, но не все же так плохо, а?
Я подхожу к окну и оглядываю улицу.
— Все круто, вон даже башню Монпарнас видно, и китайский макдак через дорогу.
Я разворачиваюсь, смотрю на Андре и говорю ему от всей души:
— Спасибо.
Он небрежно машет рукой:
— Было бы за что! Вот когда станешь чемпионом, тогда и будешь благодарить. Если что, я предпочитаю «Ролекс», — нагло ухмыляясь, подмигивает он и хватает свой шлем от скутера.
— Ладно, я пошел, еще к девушке хочу успеть. До завтра, приятель!
На прощание он дает мне пять. За ним закрывается дверь, и я думаю, что в этой комнате холодно. Но я завтра же куплю обогреватель. А пока... заваливаюсь прямо в пуховике на диван и закрываю глаза. Я знаю, что не смогу крепко уснуть, каким бы уставшим ни был. Но я пытаюсь научиться жить с адом, что творится внутри. Я пытаюсь договориться со своими демонами, но они лишь хотят плоти и крови... и среди всего этого кровавого месива мелькает образ смеющейся Адель, и на душе становится теплее и спокойнее. В аду тоже есть проблеск света, который пытается пробиться сквозь кромешную темноту.