Глава 4
Луи
В Адель перемешивались абсолютно несовместимые, казалось бы, качества. Сумасбродность и легкомыслие с мудростью и глубиной души. Она была очень простой, но в то же время чертовски сложной. Крайне тяжело было угадать, что у нее на уме, какие мысли роятся в этой прекрасной головке и что именно скрывается за обаятельной улыбкой. Порой мне казалось, что она очень грустная: даже в те моменты, когда ее смех звучал звонко, громко разнося радость по всему побережью Франции, что-то в ее взгляде говорило о грусти. О глубокой тоске. Мне не понадобилось очень много времени, чтобы разгадать эту эмоцию. Это было одиночество. То же самое одиночество, что таилось глубоко в душе и у меня. Может, поэтому она так сильно и зацепила меня, было ощущение, что я наконец нашел того самого человека. Родственную душу, союзника, половинку.
Однажды я застал ее на крыше дома — она куталась в вязаную накидку, стараясь согреться, хотя летние ночи в том году были теплыми, приятными, успокаивающими. Но ей было холодно, она обхватила себя руками и плакала, даже не заметив моего появления. Я помню, как тонкие пальцы сжимали ткань, она цеплялась за нее так отчаянно, словно это единственная вещь на земле, которая в состоянии согреть ее. Тогда я понял, что она чувствует холод в душе. Тот самый, что порой заполняет каждый уголок тела. В течение дня ты стараешься запихать его глубоко в подсознание, но ночью сложнее справляться с эмоциями. Ночами душа обнажена, и поэтому вся грусть и печаль находит выход. Адель плакала навзрыд, некрасиво размазывая слезы по лицу и кое-как вытирая нос. Казалось, она очень долго держала эти эмоции внутри и они просто вырывались из нее, принося боль и ни капли утешения.
Сначала я хотел тихо уйти, оставить ее на крыше со своей маленькой тайной. Но я не смог, ноги не слушались. Внутри началась гражданская война: одна часть меня хотела проявить воспитанность и не нарушать личные границы другого человека, другая же, мужская, хотела подхватить Адель на руки, погладить по голове и пообещать, что все ее обидчики будут наказаны. Пока я пытался принять правильное решение, Адель обернулась и увидела меня. Мне стало так неловко, я почувствовал, как краснеют уши и багрянец ползет по шее. Она резко перестала плакать, зло вытерла оставшиеся слезы и, отвернувшись, грубо спросила:
— Что ты тут делаешь, Луи?
Я грустно подумал: «Смотрю, как ты плачешь...»
Адель вновь шмыгнула носом, и я не выдержал и все-таки поинтересовался:
— Я могу тебе помочь?
Тихонько присел рядом с ней и почувствовал, как наши колени соприкоснулись. Высоко в небе горели тысячи звезд, а жемчужный свет от крупной полной луны падал в море, создавая на поверхности воды лунную дорожку. Ночь была чарующе прекрасна. Море спокойно шумело, будто старалось успокоить и напевало «ш-ш-ш».
— Как же красиво! — хрипло произнесла Адель, и слезы вновь потекли из ее глаз. — Как же я хочу, чтобы это лето никогда не заканчивалось!
Я ее понял. Адель боялась. Боялась возвращаться в свою рутинную жизнь. Я всегда испытывал те же чувства перед началом нового учебного года. Мне не хотелось возвращаться в реальный мир. Я лишь хотел навсегда остаться в этом доме у моря и жить размеренной, тихой жизнью. Не воюя, ничего не доказывая, не проверяя себя на стойкость. А просто жить... просыпаться, открывать глаза, вдыхать соленый морской запах, нежиться в тепле летнего солнца и никуда не спешить. Как же я отчаянно хотел, чтобы лето никогда не кончалось! Я не хотел ничего добиваться в этой жизни. Я лишь мечтал о покое, ведь только здесь мой внутренний раздрай на какое-то время затихал. Все сомнения, страхи и ненависть теряли свой голос.
— Я с содроганием считаю дни до конца каникул. Ведь все начнется сначала. Знаешь, почему меня отправили сюда как в ссылку? Потому что я вылила колу Прюн на голову, прямо на переменке в школе. Она и ее компания вечно глумятся надо мной, знаешь, такие замаскированные издевки. А я так не умею! Не могу язвительно оскорблять людей с милой улыбочкой на лице. В итоге родителей вызвали в школу, мне пришлось принести свои извинения Прюн перед всем классом. Ты хоть можешь себе представить, какое это унижение? Самое отвратительное: мама только и повторяет, что мне нужно с ней дружить! Ведь ее отец во многом спонсирует предвыборную кампанию моего! Я так не хочу возвращаться в реальный мир...
Я опять пойду в школу, где у меня нет ни одного друга, из школы я буду ходить домой, где я все время что-то должна... должна кем-то быть, должна что-то делать, должна заниматься самообманом, чтобы найти хоть каплю смысла в собственной жизни. Но смысла никакого нет. И вся моя жизнь идет по кругу. Как разорвать его, выбраться на свободу, я не знаю! Иногда мне кажется, что я просто-напросто свихнусь! — в сердцах призналась Адель, зло шмыгая носом. И как бы я ни хотел ее успокоить, я тоже не знал. Ведь я точно так же был рабом этого замкнутого круга. Но я отлично умел прятаться от собственных эмоций, предпочитая не копаться в них, а скорее убегать. Порой я чувствовал острую необходимость разгрести все то, что закопано глубоко в моем сердце, ведь бывали моменты, когда эмоции слишком резко выливались наружу и я не мог контролировать этот поток. Но, откровенно говоря, мне было слишком страшно смотреть в лицо собственным страхам. Поэтому я предложил Адель тот вариант, которым бесконечно пользовался сам: «Не думать».
— Мне кажется не стоит портить последние деньки каникул переживаниями о будущем. Тем более если ты не в силах изменить его, а, как известно, человечество еще не научилось контролировать время. Так что... — Я аккуратно приобнял ее. — Предлагаю наслаждаться красотой ночного неба, упиваясь этим моментом и стараясь запечатлеть его в памяти. Ведь нет ничего более прекрасного, чем летняя ночь, — постарался беззаботно закончить я.
Адель слабо улыбнулась, но ничего не ответила. Я наклонился и тихо шепнул ей на ухо:
— А еще я поведаю тебе тайну. Каждый раз, когда в моей жизни случается что-то плохое или мне кажется, что я пребываю на грани, я закрываю глаза и мысленно нахожусь здесь, на этой самой крыше, вижу рассвет или закат, а также ночное небо. И где бы я ни был, это место всегда со мной. Ты тоже можешь забрать его в свое сердце.
Адель грустно поджала губы, и одинокая слезинка покатилась по ее щеке.
— Я заберу, — тихо ответила она, — заберу эту ночь, а еще... — она запнулась и добавила: — Я заберу тебя, Луи, и Артура. Весь следующий год вы будете в моем сердце.
Мне стало так тепло от ее слов. Я хотел ей сказать, что это взаимно. Что и она поселилась в моем сердце в тот самый миг, когда я увидел ее. Но я не успел — что-то в ее взгляде изменилось. В темных глазах загорелась решимость.
— Артур такой сильный, — сказала она, и это не звучало наивно, скорее с восхищением, гордостью и желанием подражать, — В нем есть стержень, — пояснила Адель, — и знаешь, Луи, возможно, мы не можем контролировать время, но мы абсолютно точно должны контролировать свою жизнь, как он. Может, в данный момент мы недостаточно сильны и самодостаточны. Но так будет не всегда.
Она смотрела далеко в небо, высоко подняв голову. А я, на удивление, не испытал ревности к Артуру. Я был с ней согласен. Он сильный, он смог взять свою жизнь под контроль, у него не было другого выхода. И нас с Адель это восхищало и вдохновляло. В Артуре чувствовалась та самая свобода, о которой мы грезили. Но моя проблема заключалась не во мне самом.
В отличие от Адель и Артура я не мог контролировать то, что отравляло мне жизнь. Моя мать устроила очередной скандал в Монако. Теперь ей был запрещен въезд на территорию княжества. И я знал: как только я переступлю порог университета, все кому не лень за моей спиной будут украдкой указывать на меня и шептаться о грязных подробностях, показывать снимки, где моя мать полуголая и под действием очередной дозы. И возможно, мне должно быть все равно — это то, что я пытался себе сказать. Но она моя мать, ее кровь текла в моих венах, у нас был один цвет глаз, и у меня нет на земле второй матери. Несмотря ни на что, я очень хотел ей помочь. Но я не знал, как помочь человеку, который искренне считает, что не нуждается в твоей жалкой помощи, и смотрит на тебя с нескрываемым раздражением и злостью... Мне так хотелось понять, в чем причина этой злости.
Адель тихонько толкнула меня в плечо. Я вздрогнул, понимая, что слишком ушел в себя.
— Задумался? — тепло спросила она, и я покачал головой, пытаясь избавиться от непрошеных мыслей.
— Ты тоже сильный, — тихо сказала Адель, и мне кажется, она поняла без слов мои терзания. Она аккуратно положила голову мне на плечо и глубоко вздохнула.
— Мы найдем выход, Луи. У нас получится.
Не сдержавшись, я поцеловал ее в макушку и запустил пальцы в шелковые волосы. Рядом с ней мне не нужен был выход, потому что она была для меня этим самым выходом. Рядом с ней все бессмысленное обретало смысл, все неприятное меркло и уходило на задний план. Главным оставалась лишь Адель. А когда я чувствовал тепло, исходящее от нее, я понимал, что рядом с ней я оттаиваю.
Я вдыхал запах ночной летней ночи и ее темных, как эта самая ночь, волос, и в тот момент я хотел, чтобы Адель была старше, — тогда, возможно, я бы признался ей в чувствах. Но я также отчетливо понимал, что еще не время. Я хотел, чтобы то, что теплилось в моем сердце, было взаимным и осознанным... Я слишком многого хотел...
* * *
Иногда абсолютно невинное действие влечет за собой непредвиденные проблемы. Так произошло и у нас. В один из жарких дней мы втроем не вылезали из бассейна. В шутку топили друг друга, плескались, шумели. У Адель появился новый прикол: забираться каждому из нас на шею, вставать ступнями на плечи и прыгать в воду. Мы с Артуром служили для нее персональными трамплинами. Я, как сейчас, помню: она была в слитном купальнике ярко-желтого цвета, он так красиво оттенял загар на ее теле. На коже блестели и переливались капли воды. Мокрые волосы распущены, и порой пряди облепляли все лицо, мешая ей видеть. Улыбка широкая, радостная. Она иногда прыгала мне на спину, пытаясь всеми силами затолкать меня с головой под воду, я же играючи сопротивлялся. Затем она проделывала тот же трюк с Артуром, и он, громко смеясь, ложился спиной на воду таким образом, что Адель оказывалась под ней. Мы дурачились, как могли, и упивались беззаботностью. Я захотел сделать снимки на память, остановить мгновение, внести фотографии в свою концепцию идеальной жизни соцсети. Я потянулся за телефоном и свистнул им.
— Идите сюда, мне нужно наше общее селфи.
Артур что-то проворчал себе под нос, затем подхватил за талию Адель и с улыбкой сказал:
— Залезай.
Она в очередной раз села ему на плечи, свесив вниз ноги, и запустила пальцы в его мокрые волосы.
— Одну секундочку, месье Бодер, я сделаю вас неотразимым, — заверила она официальным тоном, — теперь вы истинный петух!
— Мадемуазель де Флориан, если бы я не знал вас получше, подумал бы, что вы меня оскорбляете, — ответил он и тут же ушел с ней под воду.
Через мгновение они вынырнули, он крепко держал ее за бедра, и она продолжала сидеть на его шее.
— Я убью тебя! — завопила она как-то по-женски и громко откашлялась, выплевывая воду.
— Парикмахер из тебя так себе, — весело произнес Артур, и она легонько стукнула его по голове.
Их маленькие перебранки вызывали во мне улыбку.
— Давайте скорее! Один, два... — начал я счет и направил на нас камеру.
Быстрыми движениями Адель убрала мокрые длинные пряди за спину. Затем наклонилась, чтобы попасть в кадр, и схватила меня за левую щеку. Она потянула ее, растягивая, как маленькому ребенку, именно в тот момент, когда я сделал снимок. Фотография вышла живой: Адель на ней получилась сущей проказницей. Выражение лица хитрое, счастливое, довольное, — одним словом, шалость удалась. Артур же заржал в голос от ее ребячества, и так и остался навечно смеющимся на этом снимке. А я вышел до нелепости смешно, но чертовски обаятельно. Недолго думая, я загрузил этот снимок и даже отметил про себя, что его не мешало бы распечатать. Вроде бы мы никому ничего плохого не делали. Трое подростков наслаждались каникулами на юге. Невинно развлекались в бассейне и дурачились.
Но мы живем в странном мире, и если бы я знал, к каким последствиям приведет мой пост в соцсети, то никогда бы не нажал на «опубликовать». В этот же вечер к нам в дом приехала Анна, мама Адель, и она была очень резка со своей дочерью. Со мной и Артуром эта женщина даже не поздоровалась. Громко стуча каблуками, она прошла с Розой в комнату Адель и попросила оставить ее с дочерью наедине. Было видно, что Роза крайне удивлена такому поведению. Она тоже не сразу поняла, в чем дело. И лишь когда из комнаты стали доноситься крики, каждый из нас наконец осознал, что именно происходит.
— Его мать — конченая наркоманка, ее кокаиновый скандал занял все первые полосы в желтой прессе, а моя дочь бесстыдно купается в бассейне с сыном этой женщины! У одного сидит полуголой на плечах, а другому тискает щечки! Какая прелесть! Ты вообще что себе позволяешь? Неужели мы тебе не объясняли всю серьезность твоих поступков?! Думаешь, тебе просто так нельзя заводить соцсеть? Давай теперь кто-то другой будет выставлять твои компрометирующие снимки! Немыслимо, Адель, просто немыслимо!
И это еще не вся речь этой женщины, она не дала Адель сказать ни слова. Лишь отчитывала, стыдила и еще раз отчитывала и стыдила. Беспощадно унижая и давя своим авторитетом. Первым не выдержал Артур. Конечно, умнее было промолчать, не лезть на рожон. Но это не про Артура, он и дипломатия — вещи несовместимые. Он без стука открыл комнату и низким, грубым голосом сказал:
— Хватит орать.
Тон был железным, не терпящим пререканий. Его слова прозвучали как некий нерушимый приказ. Честно сказать, от такого поступка опешили все. Даже Анна, округлив глаза, не знала, что ответить. Я глянул на Адель, она стояла в углу комнаты, зло сжав кулаки, и слезы текли по ее щекам. Она смотрела на свою мать с досадой и разочарованием.
— Как ты смеешь без стука врываться в комнату моей дочери? — придя в себя, завопила Анна.
Бодер даже на нее не глянул.
— Адель, пошли со мной, — тихо позвал он.
— Адель никуда с тобой не пойдет, она сейчас соберет свои вещи и вернется со мной домой. Летние каникулы подошли к концу! ФИ-НИ-ТА! — окончательно взорвалась Анна.
Адель стремительно выбежала из комнаты, взбежав по ступенькам наверх. Анна растерянно смотрела вслед дочери, а после перевела взгляд с Артура на меня:
— Ей всего шестнадцать лет! Я упеку всех вас за решетку!
Артур закатил глаза, я же напрягся, не совсем осознавая причины такого заявления. А когда ее прямой намек наконец был мной понят, я не на шутку разозлился.
— Ненормальная, — вырвалось у меня, и я даже не смог скрыть своего омерзения.
Чертова святоша орала о нравственности и при этом смешала нас всех с грязью. Артур же усмехнулся и нахально заявил:
— Боюсь вас разочаровать, но никакого разврата до восемнадцати лет — золотое правило этого дома.
Анна покраснела от его хамства, а он развернулся и пошел вслед за Адель, которая спряталась в его комнате.
— Мы все равно уезжаем! — прогремела ее мать на весь дом уже менее уверенным тоном.
Те каникулы закончились на пять дней раньше, чем изначально планировалось. Адель со слезами на глазах прощалась с каждым из нас.
— Перестань плакать, — немного грубо вырвалось у Артура, и он тут же неловко прикусил губу. — Я имею в виду, нет смысла, слезы не помогут, а через год мы все равно встретимся.
Было видно, что его злит тот факт, что он не может помочь Адель.
— Меня не отпустят через год! — нервно бросила она, и он ободряюще улыбнулся:
— Мы что-нибудь придумаем, и через год ты все же утопишь меня в этом самом бассейне.
Артур хоть и шутил, но от него веяло грустью. Он тихонько провел рукой по ее щекам, вытирая слезы. Его жест вогнал Адель в краску, и она действительно перестала плакать.
— Обещаешь? — тихо, с надеждой спросила она, выглядя такой наивной и доверчивой в тот момент, что ее хотелось защитить от всего мира.
Артур обнял ее за плечи и уверенно ответил:
— Обещаю.
Так мы и попрощались. Анна, собирая вещи, все еще недовольно разглагольствовала на тему имиджа семьи и того, что все знакомые теперь только и обсуждают, что именно Адель делала с двумя парнями в бассейне. И каким образом один из этих парней — сын наркоманки, Луи Кантель. Но мы не слушали — в одно ухо влетало, из другого вылетало. Нам было абсолютно все равно, кто что думает. И какие эти надменные людишки придумывают грязные подробности.
Конечно, я чувствовал свою вину за случившееся. Не столько за публикацию снимка, сколько за собственную мать. Я частенько испытывал чувство стыда и уже научился хоронить его на задворках сознания. Но в этот раз сделать это было крайне сложно. Я еле сдержался, чтобы не извиниться перед Адель. Я просто не знал, как это сделать... «Прости, что моя мать сидит на кокаине»? Артур похлопал меня по плечу — он будто понял мое внутреннее состояние и таким образом пытался сказать: твоей вины здесь нет. Я был благодарен другу за его маленькую поддержку. Однако нам было так тоскливо, что никто из нас не готов был сказать «пока».
Но порой у людей нет выбора. Мы смотрели, как Адель садится в машину, как она быстро вытирает слезы и с вымученной улыбкой машет нам рукой на прощание. «Пока, звездная девочка, пока, девочка — звонкий смех, пока, девочка — мечта», — хотелось крикнуть мне.
— И как же мы вызволим ее следующим летом? Ты видел эту мамашу?
Артур устало потер переносицу:
— Что-нибудь придумаем.
Он продолжал смотреть вслед удаляющемуся автомобилю.
— Знаешь, я думал, она избалованная и поэтому высокомерная.
— Она не высокомерная, — перебил я его, и Артур задумчиво кивнул.
— У нее просто такой способ самозащиты, — тихо заключил он, и я подумал, что ему потребовалось слишком много времени, чтобы осознать эту простую истину.