Глава 71. Пломбир.
Роза
Я то и дело ловила себя на невольной, глупой улыбке, которая сама собой расплывалась на моих губах, стоит мне лишь на секунду прикрыть глаза. Наверное, со стороны я выглядела как настоящая сумасшедшая. Мои пальцы то и дело, словно подчиняясь какому-то невидимому импульсу, как ненормальные, взлетали вверх и касались плотной ткани чёрной кепки, бережно водружённой на мою голову. Той самой кепки Али. Её присутствие ощущалось как осязаемое, тёплое объятие посреди этого холодного, чужого дня.
Люди вокруг смотрели на меня как на умалишённую, как на какую-то бесчувственную разрушительницу их хрупкого, выстраданного беспокойства. Их взгляды буквально кричали: «Мол, как эта девчонка может так открыто, счастливо улыбаться здесь, в больнице?!» В их глазах читалось немое осуждение, старая истина: «Там, где один проливает слёзы, другому пристало смеяться». Они сидели, ссутулившись на жёстких банкетках, зажав в кулаках бланки анализов, окутанные своим глухим, серым горем, а я шагала по этому стерильному коридору, сияя изнутри.
Но что мне было поделать с собой? Что мне делать со своим сердцем, если он просто не выходит из моей головы? Его строгий силуэт, его тихий, размеренный голос, то, как бережно он опустил на мою ладонь нетающую снежинку, и этот внезапный, согревающий жест с кепкой — всё это крутилось в моих мыслях непрерывным, ярким вихрем, вытесняя любой страх.
Резко встряхнув головой, чтобы хоть немного прийти в себя и сбросить это наваждение, я виновато, извиняюще взглянула на сидящих в коридоре ожидания людей. Мне действительно стало неловко за свой неуместный восторг перед чужой болью. Сжав губы и опустив козырёк кепки чуть ниже, пряча глаза, я быстрыми шагами проходила мимо них, стараясь слиться с блеклыми стенами.
Али... он, пусть и совсем ненадолго, но смог полностью отвлечь мои мятежные, напуганные мысли от гнетущей реальности, от Луи, от тяжёлых разговоров и больничной сырости. Он подарил мне эту передышку, этот глоток чистого воздуха. И теперь я шла по кафельному полу, задаваясь одним единственным вопросом: за это мне его стоит искренне благодарить или — наоборот? Благодарить за то, что спас от тоски, или злиться за то, что теперь я окончательно потеряла покой, думая только о нём?
Стерильный, холодный запах больничного коридора стал ещё отчётливее, когда я наконец подошла к тяжёлой белой двери нужной палаты. Возле поста дежурила медсестра в накрахмаленной форме. Я остановилась, сглотнув подступивший к горлу ком, и тихо, стараясь не нарушать устоявшуюся тишину отделения, спросила разрешения войти. Женщина безучастно кивнула, но стоило мне сделать шаг к двери, как её строгий, намётанный взгляд тут же упал на шуршащий пакет у меня в руках.
— Стойте. Что это у вас? — резко спросила она, преграждая мне путь. — Дайте сюда.
Она буквально отобрала пакет из моих пальцев и заглянула внутрь. Когда медсестра поняла, что там лежат пышные, ароматные шоколадные булочки, её брови недовольно сдвинулись к переносице. Это были точно такие же булочки, какие тётя Изабелла каждое утро приносила нам из кондитерской, когда мы были дома, в Париже... Правда, эти я наспех купила в обычном местном магазине, надеясь хоть немного порадовать её и вернуть кусочек прежней, здоровой жизни.
— Это ей категорически нельзя, — отрезала медсестра, завязывая пакет узлом. — Вы с ума сошли? Ей сейчас много сахара, и уж тем более такое тяжёлое тесто есть противопоказано. Строгая диета. Я забираю это.
Я покорно согласилась, не став вступать в бесполезный спор. Лишь молча кивнула, хотя прекрасно понимала, куда на самом деле отправятся эти булочки — скорее всего, медсёстры сами съедят их за вечерним чаем на своём посту. Но спорить в больницах — последнее дело, особенно когда на кону стоит покой родного человека.
Оставив пакет, я наконец осторожно толкнула дверь палаты. На мне поверх моей одежды сейчас был накинут обязательный для посетителей длинный белый халат. Он висел на моих плечах слишком свободно, смешиваясь с объёмными рукавами толстовки Али и его же кепкой, которую я так и не сняла, сдвинув козырёк пониже. Но этот безразмерный медицинский халат сослужил мне добрую службу: его глубокие, широкие карманы скрывали в себе то, что строгий взор медсестры проглядел. Нащупав пальцами шершавую, прохладную кожуру, я мысленно улыбнулась. Там, на самом дне, лежали её любимые фрукты — спелые, ароматные мандарины. Их цитрусовый запах я умудрялась чувствовать даже сквозь плотную ткань.
Я тихонько прикрыла за собой дверь и сделала несколько беззвучных шагов по линолеуму. Палата была погружена в полумрак. Тётя Изабелла неподвижно лежала на высокой медицинской койке, уставившись невидящим, отрешённым взглядом в белый потолок. Моё сердце болезненно сжалось, пропустив тяжёлый удар. На её когда-то прекрасном, всегда ухоженном лице, на этой бледной, почти прозрачной коже, казалось, прямо сейчас образовывались новые, тонкие морщинки. Болезнь безжалостно, день за днём съедала её былую, цветущую красоту, оставляя лишь хрупкую тень той величественной женщины, которой я всегда восхищалась.
Стараясь не шуметь, я подошла вплотную к кровати и осторожно присела на самый её край, стараясь не потревожить простыни. Из тыльной стороны её тонкой ладони выходила прозрачная пластиковая трубка капельницы, по которой медленно, капля за каплей, стекало лекарство. Я протянула руку и мягко, едва ощутимо коснулась её пальцев.
— Тётя… — тихо, со всей нежностью позвала я.
Она чуть заметно вздрогнула от моего прикосновения, словно возвращаясь из какого-то своего далёкого, неведомого мира, и медленно, с видимым усилием повернула голову в мою сторону. Стоило её уставшим глазам сфокусироваться на мне, как в них мгновенно, за долю секунды, заблестели горячие, подступающие слёзы. Но вместе с этими слезами на её осунувшемся лице расцвела удивительно тёплая, родная улыбка. Видеть этот свет в её глазах было лучшим моментом за весь этот сумасшедший день. Я в ответ тоже тепло, искренне улыбнулась ей, сжимая её слабую ладонь чуть крепче.
— Роза… — её голос прозвучал слабо, сдавленно, но в нём было столько любви, что у меня перехватило дыхание.
Я лишь беззвучно кивнула, не выпуская её руки.
— С Днем рождения тебя, my chérie… — выдохнула она, и эти французские слова, произнесённые с её привычным, мягким акцентом, отозвались в моей душе оглушительным эхом.
Услышать это поздравление сейчас, в этой бездушной больничной палате, из её уст — было лучшим, самым ценным подарком во всём мире. Никакие сокровища земли не сравнялись бы с этим моментом.
— Прости, — Изабелла виновато опустила веки, и её голос дрогнул. — Я совсем не успела тут ничего купить, в этих четырёх стенах… А тот подарок, который я заранее выбрала и приготовила для тебя, так и остался лежать дома, в Париже. Забыла его на комоде в суете отъезда.
— Ничего, тётя, всё хорошо, — я поспешно замотала головой, чувствуя, как у самой к глазам подступают слёзы, и прижала её ладонь к своей щеке. — Спасибо тебе за поздравление. Мне ничего не нужно, честно… Спасибо просто за то, что ты есть. За то, что ты рядом.
Тётя Изабелла снова тепло, слабо улыбнулась. Она ласково коснулась пальцами моей руки, лежащей на её одеяле, и едва заметно кивнула, молча принимая мою благодарность. Между нами снова воцарилась тишина, но теперь она была наполнена той глубокой, семейной связью, которую не способна разрушить ни одна болезнь в мире.
— Почему пришла? — вдруг негромко спросила тётя, внимательно всматриваясь в моё лицо своими уставшими, но всё такими же проницательными глазами.
Я на секунду растерялась, но тут же взяла себя в руки и мягко улыбнулась, стараясь разогнать нависшую над кроватью медицинскую серьёзность.
— Как почему? — шутливо протянула я, слегка качнув головой. — Мне что, теперь и проведать любимую тётю нельзя? Тоже мне, устроила тут допрос с пристрастием.
Тётя Изабелла слабо, но искренне усмехнулась, подхватив мой шутливый тон, который всегда спасал нас в трудные минуты.
— У тебя что, помимо меня, ещё есть какая-то тётя? — в её голосе проскользнули прежние, чисто парижские кокетливые нотки.
— Нет же! — коротко, звонко засмеялась я, чувствуя, как от этого простого семейного тепла внутри окончательно оттаивает ледяной ком, сковавший меня в коридоре.
Изабелла на мгновение замолчала, её взгляд стал чуть глубже, и она, переведя дыхание, тихо спросила:
— С Луи поговорила?
Моё сердце сделало короткий, предупреждающий кувырок. В голове пронеслись обрывки нашего ночного разговора на холодном балконе, его сигаретный дым и горькие слова.
— Да... — я удивлённо приоткрыла рот, всматриваясь в её бледное лицо. — Откуда вы узнали, тётя?
— Луи сказал, — спокойно ответила она, чуть поведя свободной от капельницы рукой. — И ещё сообщил, что ты обязательно приедешь сюда, ко мне.
Я нахмурилась, искренне не понимая, как этот несносный парень умудряется просчитывать каждый мой шаг, даже когда мы находимся в ссоре.
— Я же ему вообще не говорила, что приду сюда...
— Он насквозь знает тебя, Роза, —Изабелла грустно и понимающе улыбнулась, словно видела нас обоих со стороны как на ладони. — Он сказал, что наконец набрался сил и рассказал тебе обо мне, о моей самочувствии... И после этого он был абсолютно уверен, что ты бросишь все свои дела и приедешь ко мне в больницу.
— Все бы на моём месте так сделали бы, — тихо, глухо буркнула я, поспешно отводя взгляд в сторону окна, чтобы она не заметила вспыхнувшее в моих глазах волнение. Внутри росла странная смесь благодарности Луи за то, что он открыл правду, и раздражения от его вечной, собственнической проницательности.
— Вы с ним поссорились? — вдруг прямо, без обиняков спросила тётя Изабелла.
Этот вопрос застал меня врасплох. Я похолодела. Меньше всего на свете я хотела рассказывать об этой нелепой ночной стычке тёте. Я прекрасно знала, как сильно она любит нас обоих и как отчаянно будет беспокоиться за наши отношения, а лишние нервы сейчас могли только навредить её и без того хрупкому здоровью. Но она сама, без моих подсказок, заговорила об этом. Неужели это... неужели это тоже Луи успел ей выболтать?
— И об этом он сообщил вам? — в моём голосе прорезались резкие, колючие нотки моей привычной защиты.
— Нет, — покачала головой тётя, и её взгляд смягчился. — Я узнала это по его глазам, когда он приходил. Он сначала очень хотел отмахнуться, перевести тему, шутил, как обычно... Но я слишком хорошо его знаю. В итоге я заставила его рассказать.
— И причину... причину он тоже говорил? — я замерла, почти переставая дышать, панически боясь, что Луи выложил ей всё: и мои слова про ислам, и Али, и мои внутренние метания.
— Нет, — успокоила она меня, и я мысленно выдохнула с огромным облегчением. — Тут он проявил характер. Твёрдо не хотел говорить, закрылся, и потом я сама тоже мучить его расспросами не хотела. Поняла, что это ваше, личное.
— Понятно... — протянула я, опуская голову.
— Ты принесла мандарины? — вдруг совершенно неожиданно, с детским нетерпением перебила мои мысли тётя, и её ноздри чуть дрогнули.
Я округлила глаза, поражённая её чуткостью.
— Да! Откуда... как ты узнала?
— Запах чувствую, — Изабелла слабо улыбнулась, прикрыв глаза от удовольствия. — Этот ни с чем не сравнимый, яркий цитрусовый аромат. Он заполнил всю палату, стоит тебе только подойти.
— А, а... запах? — я растерянно заикнулась, спешно запуская руки в глубокие карманы белого халата. — Так заметно, да? Странно... А я вот сама запахи сейчас не очень чувствую. Простудилась наверное. Ветер сегодня был просто жуткий. — суток соврала я про здоровье.
С этими словами я аккуратно вытащила из карманов три крупных, ярко-оранжевых мандарина. Их холодная, пористая кожура всё ещё сохраняла уличную свежесть. Я положила их на край тумбочки, но взгляд тёти вдруг переместился чуть выше, приковываясь к моей голове.
— Надо вместо кепки тёплые шапки надеть, раз простудилась, — указала головой она на чёрную кепку, которая всё ещё плотно сидела на мне.
Я на секунду оцепенела. Вся эта больничная суета заставила меня совершенно забыть, что на мне до сих пор красуется вещь Али! Мои пальцы судорожно взлетели вверх, нащупывая плотный козырёк. Сердце испуганно застучало.
— А... А, в... кепка? Ой, нет... шапка? — я нелепо запуталась в словах, пытаясь изобразить полное равнодушие. — Да, шапка, конечно, нужна...
— Да, шапка, — повторила тётя Изабелла, прищурив свои внимательные глаза и с явным подозрением разглядывая чёткий, чисто мужской спортивный покрой головного убора. — Кепка кажется мужской... Или мне это только так кажется, Роза?
Внутри меня всё перевернулось. Сказать правду — значило погрязнуть в миллионе вопросов об Али, которые сейчас были совершенно неуместны. Мне пришлось экстренно спасать положение.
— Нет, ты чего, тётя! — деланно рассмеялась я, надеясь, что мой голос не слишком сильно дрожит. — Похожа, наверное, просто. Сейчас ведь и женские, и мужские вещи почти одинаковые, их фасон, все дела... Мода такая в этом сезоне.
Я безбожно соврала, чувствуя, как под козырьком этой самой кепки предательски начинают краснеть и гореть уши. К моему огромному счастью, тётя Изабелла не стала копать глубже. Она лишь согласно, мягко кивнула, делая вид, что поверила моей глупой лжи, и медленно, действуя в основном одной свободной рукой, принялась аккуратно надрывать плотную оранжевую кожуру мандарина.
— Ой, дайте мне, я сама! — тут же всполошилась я, заметив, как тяжело ей даётся это простое движение из-за слабости. Я уже протянула руки, намереваясь забрать фрукт, но тётя Изабелла проявила своё фирменное упрямство.
— Ну уж нет, — с тихим смешком выдохнула она и, заявив, что сама очень хочет почистить этот мандарин, легонько, в шутку поударила меня ладонью по пальцам, отгоняя. — Мы в детстве всегда так делали, помнишь?
Я не успела ответить, как она, сжав в кулаке только что сорванный свежий кусочек кожуры, резко повернула его в мою сторону. С характерным, сочным треском из пор брызнула мандариновая вода — ароматный, липкий и прохладный сок полетел прямо мне в лицо!
— Ой! — вскрикнула я от неожиданности, когда первые жгучие капли попали мне на щёки и едва не залетели в глаза. — Всё, прекратите! Хватит!
Я мгновенно согнулась, со смехом пряча лицо в ладонях и пытаясь увернуться от её весёлой «атаки». Этот резкий, терпкий запах цитруса мгновенно заполнил всё пространство, вытесняя въевшийся запах лекарств и хлорки. Это было так глупо, так по-детски, но так невероятно правильно.
Тётя Изабелла искренне, заливисто рассмеялась — впервые за всё то время, что я находилась в этой палате. Этот звук её смеха был лучшим лекарством. Отсмеявшись, она бережно отложила кожуру на салфетку и, тяжело вздохнув, аккуратным движением пальца стёрла выступившую в уголке глаза слезинку — слезу чистой, неподдельной радости посреди затянувшейся бури.
Когда медленно стихли наши смехи, оставив после себя в палате лишь мягкое, звенящее эхо, я посмотрела на неё, чувствуя, как горло снова сдавливает острая, щемящая нежность.
— Я скучала по этой тёте, — тихо, почти шёпотом призналась я, поглаживая её прохладные пальцы. По той тёте Изабелле, которая могла превратить любое хмурое мгновение в праздник, которая не боялась брызгаться мандариновым соком и смеяться во весь голос.
Она грустно, как-то слишком понимающе улыбнулась. Её взгляд на секунду стал глубоким, полным неизречённой боли и бесконечной любви. Потом она вдруг крепче сжала мою ладонь и потянула меня к себе, заставляя наклониться ближе.
— Твоя мама… и теперь я тоже… — тихо, с трудом переводя дыхание, заговорила она, и от её слов у меня внутри всё похолодело. — Взрослые люди в твоём окружении, Роза… они уйдут из этой жизни раньше, чем люди моложе тебя. Это естественный закон, my chérie. Поэтому тебе сейчас, как никогда, нужен свой человек. Твой молодой человек, который станет твоей опорой, твоей крепостью, когда нас не станет. Твоя бедная мама… Мадлен не смогла увидеть свадьбы своих детей. Она ушла слишком рано. Пожалуйста, в таком случае… не лиши того же и нас. Не заставляй меня уйти, так и не увидев вас счастливыми.
Я замерла, поражённая мрачным пророчеством в её голосе. Но прежде чем я успела хоть что-то возразить, тётя Изабелла медленно взяла сочный, идеально круглый кусочек мандариновой кожуры, в центре которого образовалось аккуратное круглое отверстие. С мягкой, загадочной улыбкой она аккуратно надела этот круг мандарина на мой безымянный палец, прямо через его отверстие в центре, будто это было настоящее, обручальное кольцо.
Сердце испуганно забилось, но я, отчаянно пытаясь уйти от этой пугающей, давящей темы и вернуть разговору лёгкость, тут же притворилась, будто не поняла её намёка. Я вскинула брови и нарочито удивлённо произнесла:
— О… Вы хотите сказать, тётя, что хотите поскорее женить Зейна? Хорошая мысль! Моему брату уже действительно давно пора остепениться.
Тётя Изабелла, ожидавшая, наверное, совершенно другого, гораздо более серьёзного ответа от меня, на секунду застыла. А потом, словно поражённая моей непробиваемой «глупостью», медленно, с выражением искреннего отчаяния захлопнула себя ладонью по лбу.
— Что? — я захлопала глазами, мастерски разыгрывая полное непонимание. — Что я не так сказала? Вы девушку для него найти затрудняетесь? Ничего, тётя, может, если глубоко расспрашивать его нужно, он сам во всём признается. Может, у него уже давно есть девушка, а он просто шифруется от нас.
Тётя медленно, устало отобрала свою ладонь со своих глаз и лба, тяжело выдохнула и вдруг тихонько усмехнулась, явно забавляясь моей нелепой попыткой перевести стрелки. Она смотрела на меня так, словно видела все мои мысли насквозь.
— Тётя, я правда не понимаю направление ваших мыслей, — упрямо повторила я, хотя внутри у меня уже всё дрожало от предчувствия.
— Ты всё прекрасно понимаешь, Роза, — тихо, но с абсолютной уверенностью припечатала она. — Просто ты очень не хочешь об этом говорить. Прячешься, как обычно, за своими колючками.
Она сделала долгую, томительную паузу, вглядываясь в моё лицо из-под козырька чужой кепки, и наконец тихо произнесла:
— Я не вижу сейчас у тебя той искры в глазах, которая всегда загоралась в Париже, когда ты смотрела на Луи. Она исчезла, Роза.
Я мгновенно замерла. Воздух в палате будто стал густым и осязаемым. Вся моя напускная весёлость осыпалась фальшивой позолотой.
— Эта искра… — Изабелла ласково коснулась пальцами моей щеки. — Она ведь уже светится, но только смотря на другого человека. Верно?
Моя внутренняя защита рухнула так стремительно, что я даже не успела её удержать. Мысли об Али, о его кепке, о его строгом взгляде и той невероятной чистоте, к которой я так отчаянно тянулась весь этот день, лавиной затопили сознание. И я, неожиданно для самой себя, в каком-то полузабытьи выпалила:
— Я сама… я сама ещё не понимаю направление этой искры, тётя… Куда она светится, к какому берегу меня несёт…
Я даже не так сильно удивилась, когда услышала от неё слова о моей прошлой искре к Луи. От тёти действительно никогда и ничего нельзя было скрыть, особенно в те времена, когда она была полностью здорова и полна сил. Она просто должна была обо всём знать, её материнское сердце всегда всё чувствовало.
Понимая, в какую опасную глубь заходит наш разговор, я умоляюще посмотрела на неё:
— Тётя, пожалуйста… я прошу тебя, не говори Луи о том предсмертном письме мамы. Ни слова. Пока я сама окончательно не буду уверена в своих чувствах, в этой чёртовой искре и в том, чего я вообще хочу от этой жизни.
— Конечно, my chérie, конечно, — мягко, успокаивающе зашептала она, гладя меня по руке. — Твоя тайна умрёт со мной. Я даже не знала, если честно, что Мадлен решится написать об этом в своём предсмертном письме…
Я сглотнула растущий в горле ком и, собравшись с духом, задала вопрос, который мучил меня уже очень давно:
— Тётя, а это… ну, то, что мы с Луи должны быть вместе… Вы с моей мамой, вы обе, совмещаясь, это заранее задумали? Ещё тогда, до всего этого кошмара?
— Конечно, — Изабелла грустно улыбнулась, уплывая мыслями в далёкое, счастливое прошлое. — Мы обе этого очень хотели. Ну знаешь, Роза, есть же такая старая девичья традиция, когда лучшие, самые близкие подруги мечтают о том, что когда их дети вырастут, они непременно соединят свои судьбы и станут одной большой семьёй. С самого детства вас именно поэтому всегда и держали вместе. Чтобы вы проросли друг в друга.
— А… а, ну… — я растерянно замялась, пряча пальцы в рукава толстовки. — У меня тоже сейчас подруги есть… Дефне, Софи… Но мы не настолько близки я думаю, даже представить себе не могу, чтобы загадывать такое на будущее для своих детей.
— Первым этого захотела именно твоя мама, — тихо, с глубоким благоговением произнесла тётя Изабелла, и её глаза подозрительно заблестели. — Почти на каждой нашей встрече, за чашкой чая, она только об этом и мечтала. А когда мы забеременели — представляешь, почти одновременно, с разницей в считанные недели! — это казалось настоящим знаком свыше. И сперва я родила сына, моего Луи, а она чуть позже — тебя, мою прекрасную дочку. Мадлен аж от счастья расплакалась прямо там, в роддоме, когда узнала, что у неё девочка. Она кричала, что её мечта сбылась. Тогда мы с маленьким, ещё совсем крошечным Луи впервые пришли в палату к Мадлен и к тебе… Вы ведь с самой пилюльки, с первых дней жизни были всегда вместе. Словно две половинки одного целого.
Слова тёти падали в мою душу, как тяжёлые, ледяные капли, и внутри меня поднялась настоящая буря противоречивых чувств. С одной стороны, меня до самых глубин потрясла эта чистая, хрупкая материнская любовь моей покойной мамы Мадлен... Осознание того, что моя судьба была соткана из её самых светлых мечтаний и молитв ещё тогда, когда я лежала в колыбели, отозвалось в сердце щемящим, благоговейным трепетом. Мне казалось, что я держу в руках бесценную, хрустальную вазу её памяти.
Но с другой стороны… внутри меня всё сжималось от глухого, отчаянного протеста. Это знание будто невидимыми, тяжёлыми цепями приковывало меня к Луи, лишая права на собственный выбор. Прошлое, обязательства, мамина воля и эта мандариновая кожура на пальце — всё это давило на меня, требуя подчинения. Но прямо сейчас, ощущая на своей голове плотную, надёжную кепку Али, я с ужасом и восторгом понимала, наверное: моё сердце больше не принадлежит этим парижским мечтам. Оно рвалось туда, к первому снегу, к строгому взгляду мусульманина, который сегодня перевернул всю мою вселенную, заставляя эту непонятную искру разгораться в настоящий, неуправляемый пожар.
Вопрос, который я носила в себе всё утро, тяжёлым камнем давил на сердце. Я так хотела спросить её прямо: «Разве вы не понимаете? Ваш сын... он ведь никогда не видел во мне ничего, кроме старой привычки, друга, сестры. Он не любил и не любит меня так, как о том мечтали вы с мамой». Но, глядя на её осунувшееся, бледное лицо, я чувствовала лишь жгучий стыд. Как я могла причинить ей боль, разбив вдребезги её главную надежду?
Тётя Изабелла, словно прочитав мои мысли, вдруг сжала мою ладонь чуть крепче.
— Роза, — её голос прозвучал почти умоляюще. — Даже если вы с Луи останетесь просто друзьями, никогда, слышишь, никогда не обрывайте эту связь. Это моя просьба. Если вы снова поссоритесь — а вы будете ссориться, вы оба такие упрямые, — вспоминайте меня и твою маму. Даже если я всё ещё буду здесь, даже если я не уйду в тот свет... Обещай мне. Хорошо?
Я лишь коротко кивнула, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя, как внутри всё сжимается от её слов.
— Сейчас я позвоню ему и отругаю, — она решительно потянулась к тумбочке, где лежал её телефон. — Заставлю его немедленно просить у тебя прощения.
Я резко дёрнулась, чувствуя, как во мне вспыхнула старая гордость. Отвернувшись к окну, я отрезала:
— Тётя, нет! Не надо. Я всё равно не прощу его. Не сейчас.
Она замерла, удивлённо глядя на меня.
— Почему? Что он сказал? Почему обидел тебя так сильно? Роза, расскажи мне.
— Не просите, — я прикрыла глаза, чувствуя, как перед глазами встаёт тот злополучный балкон, дым сигарет и его горькие упрёки. — Мы оба ранили друг друга. Мы сказали вещи, которые... которые трудно просто взять и вычеркнуть. Нам нужно время.
— Так прости его ради меня, — её голос дрожал от слабости и искреннего отчаяния. — И ему скажи, чтобы он простил тебя... ради меня. Хотя я его знаю слишком хорошо: если ты хоть раз ответишь ему тепло, если сделаешь хоть шаг навстречу — он тут же забудет всю свою злость. Он не умеет держать гнев на тебя. Особенно на тебя, Роза.
— Хотите сказать, что я должна сделать первый шаг? — мой голос прозвучал суше, чем я хотела.
— Я прошу тебя: прости его, — она смотрела на меня с такой нестерпимой надеждой, что у меня внутри всё перевернулось.
— Это так важно? — я взглянула на неё, чувствуя, как усталость накрывает меня с головой.
— Для него это важно. И для меня — бесконечно важно. Ради памяти о тех днях, когда я была здорова, когда я присматривала за вами, когда вы, считали меня своей второй матерью... На это я очень надеюсь, Роза.
Я обречённо вздохнула, долго, пристально вглядываясь в её лицо, пытаясь найти в нём хоть каплю прежней, той самой Изабеллы, которая кружила нас в танце под дождём. В конце концов, я сдалась.
— Тётя Изабелла... — я прижала её ладонь к своему лбу. — Нам нужно время, честно. Но я обещаю: я буду уважать вашу просьбу. Я постараюсь. Но только если и он будет вести себя так же.
Она слабо улыбнулась, погладив меня по волосам.
— Ты вся как Мадлен. И внешность, и этот твой упрямый характер.
Я грустно усмехнулась, вспоминая мамину улыбку.
— Да ну... моя мама была куда добрее и мягче меня. Я на неё совсем не похожа.
— Она такой стала только после замужества с твоим отцом, — тихо произнесла тётя, и в её глазах застыла ностальгия. — Любовь меняет людей, Роза. Она делает нас другими.
Её слова эхом отозвались в моей душе. «Любовь меняет людей...»
Я сидела в полумраке палаты, чувствуя, как на безымянном пальце давит мандариновое «кольцо», и невольно думала об Али. О том, как он сегодня, почти не говоря лишнего, одним своим присутствием и этой кепкой изменил мой мир.
Неужели и я, такая колючая, закрытая и полная противоречий, тоже когда-нибудь стану мягче и теплее? Неужели это возможно — измениться так сильно, когда наконец встретишь своего человека? Или это просто красивая иллюзия, в которую так хочется верить, чтобы не чувствовать себя такой одинокой в этом холодном, заснеженном городе?
---
— Почему пришла? — задала я сама вопрос, который так отчётливо, крупными буквами читался на лице Луи.
Он замер прямо на пороге, подпирая плечом дверной косяк и глядя на меня со смесью глубокого удивления, усталости и какого-то глухого, затаённого напряжения. Он только что пришёл откуда-то с улицы, принеся с собой шлейф морозного воздуха и въевшегося табачного дыма. А я… а я после тёти Изабеллы сразу, нигде не задерживаясь, вернулась обратно в наше общежитие. Но ноги почему-то сами привели меня не к своей двери, а к его. И потом… потом, ну, закрутилось всё это.
Я убралась, то есть, пыталась хоть немного прибраться в комнате Луи, пока его не было. Вся эта обстановка — разбросанные вещи, пустые чашки, хаос — слишком кричала о том, как ему сейчас тяжело. Правда, далеко не всё успела сделать, потому что мой этот рыженький пришёл гораздо раньше, чем я рассчитывала, хотя стрелки часов уже давно перешагнули за полночь.
Луи медленно вскинул одну бровь, продолжая буравить меня своим фирменным, проницательным взглядом от самого входа в комнату у двери. Он молчал, словно пытался разгадать, что заставило гордую Розу прийти в его берлогу после нашей ночной ссоры и наводить здесь порядок.
— Скажем так, просто поболтать, как в старые добрые времена, — непринуждённо бросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно обыденнее.
Я аккуратно разгладила ладонями и уложила на полку последнюю стопку его футболок. Чувствовалось, как между нами медленно тает ледяная стена, уступая место чему-то привычному, родному, что связывало нас с самой колыбели.
— Что? — усмехнулась я, поймав его очередной ошеломлённый взгляд, и шутливо развела руками. — Я чуть прибралась тут, просто. Не смотри на меня так, будто я привидение увидела.
С этими словами я аккуратно закрыла дверцу шкафа, куда только что поставила сложенную одежду. Чтобы скрыть внезапно накатившее волнение и не встречаться с ним глазами, я поспешно повернулась к Луи спиной и подошла к большому окну — не к тому, что выходило на балкон, где мы так горько ругались, а к другому, выходившему на противоположную сторону улицы.
Я протянула руку, ухватилась за край тяжёлой, пыльной шторы и одним резким движением раздвинула её в стороны. И в то же мгновение воздух застрял у меня в груди — я чуть не вскрикнула на всю комнату. Конечно же, от неожиданности и чистой, хлынувшей через край радости.
За окном вовсю шёл снег! Причём теперь это были не те маленькие, сиротливые крупицы, что несмело падали и тут же исчезали несколько часов назад на баскетбольной площадке. Нет, сейчас пушистые хлопья повалили так густо и стремительно, будто грибы после хорошего летнего дождя. С неба сыпались огромные, невероятно крупные, безупречно белые звёзды, кружась в безумном, праздничном танце и на глазах укрывая сонный мир пуховым одеялом. Вот это я понимаю — настоящая зима! Та самая, которую я так долго и упрямо ждала.
Не в силах сдержать детский восторг, я рванула шпингалет и полностью, настежь распахнула тяжёлую оконную раму. Мгновенно ворвавшаяся в душную комнату ночная, пронзительная прохлада мягкой волной опустилась на моё разгорячённое лицо, заставляя кожу покрыться мурашками, а лёгкие — блаженно гореть от чистого, пахнущего зимой воздуха. За окном раскинулся поистине сказочный, почти нереальный пейзаж. В густой полутьме двора общежития, укутанного плотным сизым сумраком, массивные уличные фонари горели как-то по-особенному, волшебно. В их резких, тёплых лучах падающие хлопья казались мириадами крошечных, хрустальных колокольчиков, которые, казалось, вот-вот тихонько зазвенят от прикосновения ветра. Снег ложился на раскидистые ветви старых деревьев, превращая их в причудливые белые кораллы, и эта внезапная тишина засыпающей природы заставила моё сердце на мгновение замереть.
Я медленно обернулась назад, вглубь комнаты. Луи медленно, почти бесшумно шагал по паркету, растерянно оглядываясь вокруг своей обычно захламлённой комнаты в общежитии. Он смотрел на чистые полки, аккуратно заправленную постель и выстроенную в ряд обувь с таким выражением лица, будто видел всё это помещение впервые в жизни — настолько непривычным для него был идеальный порядок.
— Я пока ещё не закончила до конца, — тихо заметила я, возвращая его к реальности и слегка поправляя рукава толстовки.
Луи остановился посреди комнаты, перевёл на меня свой потяжелевший взгляд и глухо спросил:
— К маме пошла?
Я молча, медленно кивнула, чувствуя, как при воспоминании о больничной палате внутри снова поднимается волна грустной нежности.
— Что она сказала? — Луи чуть подался вперёд, вглядываясь в мои глаза.
— Чтобы ты немедленно просил у меня прощения. И чтобы я тебя тоже простила, — я слегка хмыкнула, скрестив руки на груди и глядя на него с напускным высокомерием. — Разве ты сам не должен был об этом догадаться? Тётя Изабелла в своём репертуаре.
Он ничего не ответил на это, лишь тяжело вздохнул. Стянув с плеч свою тяжёлую куртку, он, ведомый старой привычкой, уже замахнулся, вероятно, желая опять куда-то небрежно бросить её — то ли на кровать, то ли прямо на стул. Но я среагировала мгновенно.
— Стой! — я сделала шаг вперёд и выставила ладонь. — Стоп. Не смей.
Луи так и застыл с курткой в руках, удивлённо вскинув брови.
— Ты не видишь, что ли, что я тут вообще делаю? — возмущённо затарахтела я, включая свою привычную маску строгой забияки. — А ну-ка, живо, марш к шкафу и завешай её на плечики! Я тебе каждый день комнату убирать не собираюсь, уясни раз и навсегда. Я просто сегодня сделала одно единственное исключение — исключительно из-за слов твоей мамы и ради того, чтобы ты окончательно не сдох в этой грязной мышеловке. Серьёзно, Луи, даже мышки в норках живут аккуратнее, чем ты в последнее время.
— Ты сейчас серьёзно сравниваешь меня с крысами? — Луи вдруг мягко усмехнулся, и в его глазах впервые за всю ночь блеснули прежние, весёлые искорки.
— Наверное, — добавила я к своему слову, упрямо вскинув подбородок. — Но заметь, слово «аккуратнее» было ключевым. И вообще, я крыс изначально не упоминала, ты сам это сказал.
Я тоже не выдержала и едва заметно усмехнулась, чувствуя, как окончательно ломается лёд между нами.
— Сам себя в неловкое положение тянешь, Луи. Ты вообще в последнее время заметил такое странное свойство в себе?
— Раз мы все здесь собрались только для того, чтобы искать во мне минусы... — Луи забавно примирительно поднял руки вверх, всё-таки послушно вешая куртку в шкаф. — То в знак искренней благодарности за этот королевский порядок я тебе сейчас заварю твой самый любимый медовый кофе. Видно же, что ты меня уже простила, колючка. Слава Богу, буря миновала.
— Я тебя вообще-то ещё не простила, — тут же отрезала я, охлаждая его пыл и качая головой. — Не придумывай лишнего и не расслабляйся. Спустись-ка обратно со своего седьмого неба на землю и хорошенько постарайся, чтобы растопить моё леденящее сердце. Это тебе так просто с рук не сойдёт.
— Чё, прям ледяное? — Луи обернулся у линии кухонного уголка, лукаво прищурившись. — Тогда мне, получается, придётся стать горячим, как печь, чтобы отогреть тебя?
Он произнёс это с абсолютно невозмутимым видом, одновременно открывая дверцу небольшого холодильника и доставая оттуда банку с мёдом и сливки для кофе. Но эти его двусмысленные, полушутливые слова сорвали во мне какую-то лавину. Мгновенно мои щёки обожгло неистовым, предательским жаром, лицо вспыхнуло пунцовым цветом. Чтобы Луи ни в коем случае не заметил этого моего внезапного смущения, я стремительно развернулась обратно к окну и буквально уставилась прямо в темноту ночи, подставляя пылающее лицо навстречу ледяным порывам ветра.
Я ничего не ответила, глупо замерев у подоконника. Луи, к моему облегчению, тоже больше не стал развивать эту тему и заигрывать. В комнате воцарилась уютная, наполненная тихим домашним шумом атмосфера. Сзади послышался приятный, знакомый с детства стрёкот кофемашины, звяканье чайной ложки о фарфор и этот густой, умопомрачительный аромат свежемолотых зёрен, смешивающийся со сладкими нотами растопленного мёда. Луи всегда готовил этот напиток по-мастерски, выверяя каждую пропорцию, словно заправский бариста.
— Мы и в этом году первый снег встретили вместе, — негромко, с какой-то особенной, приглушённой теплотой произнёс он за моей спиной.
С этими словами Луи аккуратно поставил дымящуюся чашку на круглый столик у окна и мягким, галантным жестом руки пригласил меня присесть рядом.
Я посмотрела на поднимающийся над фарфором бархатистый пар и мысленно, едва заметно улыбнулась своей тайной, глубокой улыбкой. Я промолчала. Пусть... пусть он и дальше продолжает так искренне думать. Я-то про себя точно знаю... Ну, или я теперь абсолютно уверена в том, что в этом году я встретила свой первый настоящий снег совсем не так привычно, как это бывало всегда в нашем парижском прошлом.
Свою самую первую, чистую и нетающую снежинку в этой жизни я встретила вовсе не с ним. Я встретила её на замерзшей ладони совсем другого человека. С ним... с моим строгим, непонятным и ставшим таким важным Али. И этот секрет под козырьком его чёрной кепки теперь принадлежал только мне одной.
Я просто коротко кивнула в знак согласия и медленно присела на стул, подтянув под себя ноги и всё ещё кутаясь в объёмные рукава толстовки. Вся моя напускная бодрость разом куда-то испарилась, уступая место давящей ночной усталости.
Луи внимательно проследил за моими движениями, опёрся ладонями о край стола и, кивнув на дымящийся фарфор, тихо спросил:
— Не узнаешь что-то знакомое на этом столе?
Я опустила взгляд и почувствовала, как к горлу мгновенно подкатил колючий ком. На гладкой поверхности стояла она.
— Моя розовая любимая кружка из Парижа?.. — сорвалось с моих губ едва слышно.
Эта маленькая, чуть потёртая чашка, из которой я выпила сотни литров чая в нашей прошлой, безмятежной жизни, казалась сейчас пришельцем из другой вселенной. Она была осколком того мира, где мама ещё была жива, а тётя Изабелла не знала слова «капельница».
— Не удивлена? — Луи чуть склонил голову набок, всматриваясь в мою реакцию.
— Удивлена, ещё как, — я постаралась вернуть голосу прежнюю твёрдость, хотя внутри всё дрожало. — Просто я успела её увидеть и молча поплакать над воспоминаниями ещё до твоего прихода. Так что первый шок уже прошёл.
Я протянула руку, обхватила тёплые фарфоровые бока и сделала аккуратный, медленный глоток. Горячая жидкость обожгла язык. Мм, вкусно, спору нет... Но в голове настойчиво, помимо моей воли, промелькнула непрошеная мысль: «...но кофе Али всё равно был вкуснее». Там, в пекарне, в его напитке всегда было что-то согревающее саму душу.
Луи на секунду буквально застыл, словно его ударило током. Его лицо мгновенно потемнело, и он, как-то обречённо и зло повернув голову в сторону, со всего размаху с силой ударил ладонью по собственной ноге.
— Что? — я вздрогнула, непонимающе уставившись на него.
— Опять этот Али! — процедил он сквозь зубы, резко выдыхая воздух.
И только после его яростных слов до меня с ужасом дошло: те мысли, которые только что пронеслись в моей глупой голове, я нечаянно произнесла вслух. Прямо ему в лицо. Какая же я дура!
— Не ной, Луи, — поспешно отрезала я, пытаясь сгладить собственную оплошность и вернуть контроль над ситуацией.
— Я не ною! — рявкнул он, выпрямляясь во весь рост.
— Тогда что? — я вызывающе вскинула подбородок. — Ну, нечаянно пронеслось вслух, подумаешь. И теперь из-за этого глупого пустяка надо устраивать сцену и обижаться?
— Дело вообще не в кофе, колючка! — Луи сделал шаг к столу, и его голос сорвался на глухой, болезненный надрыв. — Ты что, сама не замечаешь? Ты в упор не видишь, что именно из-за этого Али наши с тобой отношения стали катиться к чертям?! Всё не так, как раньше! Всё ломается, Роза!
— Это не из-за него, — упрямо выдохнула я, хотя внутри всё предательски сжалось от правды его слов.
— Именно из-за него! — Луи почти кричал, его глаза горели неподдельным, злым отчаянием.
— Тогда тоже попробуй относиться ко мне так, как относиться он! — не выдержала я больше, взрываясь в ответ. Эта лавина, которую я сдерживала весь день, наконец прорвала плотину. — Попробуй хоть раз понять меня, а не ломать!
Луи мгновенно застыл, осекшись на полуслове. Его рот удивлённо приоткрылся.
— Каждую Божью встречу, стоит нам остаться вдвоём, ты только и делаешь, что читаешь мне нотации и отчитываешь меня за каждый шаг! — я резко встала со своего места, едва не опрокинув злополучную розовую кружку. — Будто мы с тобой какая-то старая, уставшая друг от друга десятилетняя женатая пара! Мне надоел этот тотальный контроль, Луи!
Его взгляд упал на мою голову, и его лицо перекосило от новой вспышки ярости.
— Ты... Ты даже его кепку надела! — он ткнул пальцем в плотный чёрный козырёк, который я так и не сняла. — Откуда она вообще у тебя? Или он сам тебе её подарил?! Вы уже вещами обмениваетесь?!
— Какая тебе разница?! — в тон ему закричала я, чувствуя, как к горлу подступают злые, горячие слёзы. — Оставь ты его в покое, наконец! Почему, когда мы с тобой пытаемся поговорить о наших, глубоко личных вещах, ты всё равно сводишь всё к нему? Ты только о нём и говоришь! И что за привычка — ты даже в мои личные решения свой нос суешь! А ведь вспомни, Луи, в самый первый день, когда ты только приехал, ты уверял меня, что пойдёшь туда же, куда пойду я. Ты божился, что разделишь со мной любой путь. Даже на религию, именно на Ислам, ты обещал пойти со мной вместе, шаг в шаг! Что... Ну что, скажи мне, случилось с тех пор?! Почему ты изо дня в день становишься настолько невыносимым?! Ты что... ты просто ревнуешь меня к Али?!
— Да! Ревную! — оглушительно выкрикнул Луи, делая шаг в мою сторону, и в его глазах блеснула неподдельная боль. — Ревную! А почему, скажи на милость, я не должен этого делать?! Ты... Ты моя подруга, Роза! Моя, с самого детства! А не его! Впрочем... Ты хоть понимаешь, кто он такой? Ему по его вере с девушкой наедине оставаться нельзя, учиться вместе в закрытой комнате — нельзя! Вообще ничего же из этого по их законам нельзя! Так почему он продолжает так делать? Почему ошивается рядом с тобой? Да потому что он делает это просто для вида! Он просто в твоих наивных глазах хочет казаться этаким хорошим мальчиком, святым праведником, который лучше всех остальных! Да он грешен от макушки до самых стоп, Роза! Он обыкновенный, расчётливый лицемер! Почему ты так упорно не хочешь в это верить?!
От его слов у меня перехватило дыхание. Внутри закипела такая ярость, какой я не чувствовала никогда в жизни. Каждое его слово в адрес Али казалось мне личным, грязным оскорблением.
— Ты что вообще такое говоришь, Луи?! — мой голос сорвался на шипение, я буквально задыхалась от возмущения. — Ты кто вообще такой, чтобы судить его? Кто тебе дал право решать, грешен он или чист?! Я не собираюсь здесь стоять и заступаться за него перед тобой, оправдывать его поступки! Его безгрешность, его истинную чистоту знает только Тот, кто всё это время видел его сердце изнутри! А не ты, который слепо обвиняет человека направо и налево только из-за своей удушающей, эгоистичной ревности!
— И кто же он?! Кто этот судья?! — зло перебил Луи, криво усмехаясь.
— Его Бог! — выкрикнул я, глядя ему прямо в зрачки. — Его Бог знает о нём абсолютно всё. И Он знает, что Али вовсе не такой гнилой, каким ты его только что здесь описал. Али достаточно того, что его Бог знает о его чистоте. Ему, в отличие от тебя, совершенно плевать, что о нём думают и говорят другие люди вокруг! И ты тоже... держи свой язык на замке, когда говоришь о вещах, в которых ничего не смыслишь!
Я больше не могла оставаться в этой душной, отравленной злостью комнате ни единой секунды. Развернувшись, я стремительно направилась к двери. На ходу я резко сорвала с вешалки свою верхнюю одежду, даже не пытаясь её надеть, а просто сжав в охапку. На пороге я на секунду замерла, и горькие, ядовитые слова сами сорвались с моих губ:
— Вот бы сейчас услышала тётя Изабелла, какие гадости говорит её единственный, любимый сын... Ты хоть имеешь представление, Луи, что каждый раз, когда я прихожу к ней, она говорит мне только о тебе? А сегодня... сегодня она, превозмогая боль, со слезами на глазах просила у меня прощения за твои выходки! За твоё поведение! Да у любого нормального человека от такого зрелища сердце бы в клочья сжалось... Какой же ты всё-таки неблагодарный сын.
Я горько, разочарованно усмехнулась, чувствуя, как внутри выгорает последняя жалость.
— Я теперь даже бояться начинаю... Боюсь представить, как же ты на самом деле относишься к ней, если со мной ведёшь себя как чудовище.
Я вплотную подошла к выходу и быстро, с силой нажала на металлическую ручку двери. Прохладный воздух коридора мазнул по лицу. Но перед тем как сделать шаг наружу, я всё же остановилась и через плечо оглянулась назад.
Луи... Луи сидел точно так же, как недавно, в самом начале этого бесконечного, проклятого дня. Он тяжело, сокрушённо ссутулился на стуле, уставившись невидящим, мёртвым взглядом в пустую стену напротив, и глубоко, до хрипа в лёгких затянулся сигаретой. Густой, серый дым медленно поплыл над его рыжей головой, окутывая его фигуру призрачным саваном.
— Ты неизменяем, Луи, — тихо, с глубоким вздохом произнесла я, чувствуя, как злость сменяется глухой тоской. — Хоть о маме своей подумай, прежде чем окончательно сдохнуть из-за этой своей проклятой сигареты.
Я переступила порог. В последнее мгновение, когда я уже закрывала за собой тяжёлую дверь, я заметила, как он повернул головой, оборачиваясь ко мне, словно хотел что-то сказать вслед, или остановить. Но щелчок замка отрезал меня от его мира, оставляя Луи наедине с его дымом и его ревностью.
Я шла по тёмному, пустому коридору общежития, прижимая к груди куртку, а в голове, под аккомпанемент бьющегося сердца, настойчиво билась одна единственная, отчаянная мысль, похожая на робкую молитву:
«Да направь же его на правильный путь, Бог мусульман... Тот Бог, в которого так свято верит Али. Всё же Ты, кажется, действительно сильнее, чище и слышащее, чем все остальные боги в этом холодном мире... И... если это вообще возможно... в эту же очередь направь и меня тоже... Спаси меня от этого хаоса...»